Я улыбнулась, чувствуя, как внутри всё теплеет. Это был не просто тост, а прямой ответ на мамину жалость и Мишины поучения.

— Интересный тост, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Саша одобрительно кивнул, поддерживая брата.

— Это да. Ошибки — лучший способ понять, что ты живой.

— Очень оптимистично, — заметила мама, хотя я видела, что она всё ещё пытается переварить слова Артёма.

— А что? Кто не ошибался, тот не жил, — Саша уже вовсю вошел в роль философа.

— Кто не жарил шашлык, тот тоже не жил, — вставила Полина, не отрываясь от телефона.

— Вот. Умнеет ребёнок на глазах, — гордо заявил Саша.

— Я просто всё записываю за вами, старикашками, — парировала Полина, вызвав очередной взрыв смеха.

Пока все смеялись, Артём медленно поставил бокал на стол. Его нога под столом вдруг коснулась моей — не случайно, а плотно, колено к колену. Я замерла, боясь шелохнуться.

Он не убирал ногу, продолжая поддерживать этот невидимый для остальных контакт. Сердце стучало где-то в горле, отдавая тяжелыми толчками в виски. Наверху, над столешницей, все продолжали говорить, спорить и смеяться. Мама что-то доказывала Саше, Полина громко фыркала, а здесь, внизу, время будто остановилось. Никто ничего не замечал.

А его колено всё еще давило на моё. Твердая и горячая плоть. Я не убирала ногу. Наоборот, я поймала себя на том, что сама едва заметно подалась навстречу этому касанию. С Мишей я бы уже давно одернула себя, испугавшись, что мои ноги колючие.

Артём в этот момент спокойно потянулся за лавашом, и его плечо на секунду напряглось. Он вел себя так, будто ничего не происходило, но я видела, как заходили его желваки.

— Вась, передай соус, — попросил Саша, не глядя на меня.

Я дернулась, чуть не опрокинув свой бокал. Артём медленно отвел ногу, давая мне пространство, но в последний момент его ладонь — как бы случайно — скользнула по моему бедру под столом, прежде чем он снова положил её на колено.

Глава 6

Глава 6

Своего отца я не помнила совсем. Он ушёл, когда мне был месяц, и для меня это всегда было чем-то вроде чужой истории — как будто это случилось не со мной, а с кем-то другим. Я знала это только по маминым обрывкам фраз, по бабушкиным вздохам и по редким фотографиям, которые никто никогда не доставал просто так.

До пяти лет мы с мамой жили вдвоём, и мне казалось, что это и есть нормальная жизнь. У нас был свой мир. Маленький, понятный и уютный.

Я помнила наши вечера: мама на кухне, я рядом с ней на табуретке, болтаю ногами и рассказываю какую-нибудь ерунду из садика. Помнила, как она заплетала мне волосы перед садиком, как мы вместе ходили в магазин за мороженым, как в воскресенье валялись в кровати до обеда и ели бутерброды прямо под сериал.

До этого момента мне не с кем было делить маму. Наверное, я привыкла к нашей исключительной близости слишком сильно, поэтому, когда в нашей жизни появился Саша, я восприняла его как прямую угрозу.

Сначала мама подготавливала почву осторожно:

— Сегодня вечером к нам зайдёт один мой знакомый, — говорила она, не глядя мне в глаза.

Потом всё чаще стало звучать:

— Саша нас подвезёт.

А затем:

— Саша останется на ужин.

И как-то незаметно этого Саши в нашей жизни стало слишком много. Он занял место за нашим столом, вешал свою куртку на наш крючок в прихожей и забирал мамино внимание, которое я привыкла считать безраздельно своим. Я злилась, я закрывалась в комнате, я видела в нём захватчика, который пришел разрушить мой привычный мир.

Я помню его первое появление. Высокий, худой, в очках и какой-то нескладный — он выглядел так, будто вечно куда-то опаздывал, даже когда просто сидел в кресле.

Саша постоянно что-то поправлял: то дужку очков, то рукава рубашки, то перекладывал ключи в кармане. Он говорил быстро, захлёбываясь словами, словно боялся, что его перебьют и не дадут договорить. И меня это ужасно раздражало.

Он казался мне инородным телом в нашей квартире. Даже звук его голоса в коридоре вызывал у меня зуд под кожей. Но больше всего бесило то, как мама рядом с ним смеялась. Я заметила это сразу. Громко, как-то по-особенному, как никогда не смеялась со мной. И мне это чертовски не понравилось. Всё её внимание, которое раньше безраздельно принадлежало мне, теперь утекало к этому суетливому человеку в очках.

В детстве ревность не похожа на взрослую. Ты не называешь её так, ты просто захлебываешься злостью. Помню, как однажды он притащил огромный пакет продуктов, выставил его на кухне и сказал:

— Я подумал, вам тяжело самим всё таскать.

Я тогда специально буркнула, не поднимая глаз:

— Мы и без тебя справлялись.

Он посмотрел на меня, потом на маму и просто молча кивнул. Без тени обиды. И эта его невозмутимость бесила еще больше — мне хотелось его задеть, а он просто не замечал моих колючек.

Когда мама объявила, что Саша переезжает к нам, я устроила истерику. Но не ту громкую, с топотом ног, а тихую. Я просто закрылась у себя и плакала в подушку, чувствуя, как мой привычный мир трещит по швам и рушится. Мне казалось, что меня предали.

Помню, как мама пришла ко мне тем вечером, села на край кровати и долго гладила по спине.

— Василис, ну что ты? Что случилось?

А я только и смогла выдавить сквозь слезы:

— Я не хочу, чтобы он жил здесь.

— Почему?

— Потому что это наш дом, — ответила я, и в этом слове было всё. Наш. Не мой, а наш с ней. Двоих. И я не собиралась никого туда впускать.

Сейчас я понимаю, как глупо и эгоистично это звучало. Но тогда я была уверена: если в квартире появится кто-то третий, для меня просто не останется места. Мамина любовь казалась мне ограниченным ресурсом, который этот чужой человек в очках собирался у меня отобрать.

Первое время я вела настоящую партизанскую войну. Цеплялась к Саше по каждой мелочи. Он переставлял мою кружку — я тут же возвращала её на место с демонстративным стуком. Если он по ошибке садился на мой стул на кухне — я стояла над душой и молча ждала, пока он встанет. Любые его попытки что-то мне купить я обрывала резким «мне не надо».

Однажды мама попросила его забрать меня из садика, и я устроила там такой концерт, что воспитательница перепугалась. Я орала, что не знаю этого дядю, и вцепилась в дверной косяк мертвой хваткой.

Я хорошо запомнила его тогда на площадке: с каким-то растерянным лицом и пакетом мандаринов в руках. Он стоял и понятия не имел, что со мной делать.

А потом мама забеременела Полиной. И вот это я переживала даже тяжелее. Саша — ладно. Он взрослый, чужой, его можно было просто игнорировать. Но ребёнок — это уже навсегда.

Помню тот вечер на кухне. Я сидела, ковыряла йогурт, а мама улыбалась так осторожно, будто боялась моей реакции.

— У тебя будет сестра, Вась.

Я положила ложку.

— Зачем?

Мама рассмеялась, а мне было совсем не смешно. Позже я рыдала в подушку. Не потому, что ненавидела Полину — я её тогда в глаза не видела. Просто это было финальное доказательство: теперь мама точно не только моя.

Когда сестра родилась, все мои страхи подтвердились. Мама была вечно занята. Полина орала сутками, мама качала её до изнеможения, а Саша носился по квартире с бутылочками, пелёнками и градусниками.

Саша оказался тревожным до колик. Он мог среди ночи влететь в комнату и паническим шёпотом выдать:

— Мне кажется, она горячая!

Мама сонно касалась Полины и вздыхала:

— Саша, это ребёнок. Она живая и тёплая.

Но он всё равно продолжал мерить температуру и проверять дыхание. Сначала меня это дико бесило. Казалось, они оба теперь вращаются вокруг этого маленького кричащего центра. А я где? Где моё место в этой новой системе координат?

Однажды я не выдержала и спросила маму в лоб:

— Ты меня теперь меньше любишь?

Она замерла. Посмотрела на меня с такой неприкрытой болью, что мне до сих пор неловко за тот вопрос. Мама притянула меня к себе, обняла и тихо сказала: