Он всегда замечал перемены в моем настроении. Стоило мне вернуться из универа, уставшей или взвинченной, он тут же ловил мой взгляд.

— Ты в порядке? Тебя что-то беспокоит? — в его голосе было столько искренней тревоги, что я невольно сдавалась. — Можешь высказаться, я всё выслушаю.

И я вываливала на него всё: как бесит мама с ее контролем, как я злюсь на себя из-за результатов экзамена, которые оказались хуже, чем я планировала. Миша слушал внимательно. Кивал в нужных местах. И в такие моменты я чувствовала себя самой важной девчонкой на свете. Он готовил мне завтраки по утрам, приносил кофе, а я в ответ хотела вывернуться наизнанку, лишь бы сделать ему так же приятно.

Миша работал у друга в сервисе. Они перепродавали машины, и в тачках он соображал гениально. Иногда он подкидывал мне денег на карманные расходы, и это казалось мне верхом взрослости.

Он был пугающе внимательным. Замечал, как я кусаю губу, когда ухожу в свои мысли, и тут же допытывался, о чем я думаю. Видел, как я до покраснения кручу кольцо на пальце, когда нервничаю, и сразу лез с расспросами: что он может сделать, чтобы мне стало спокойнее? Я чувствовала себя в безопасности. Будто меня укрыли огромным надежным крылом, под которым не страшны никакие мамины истерики. Я только и жила мыслями о том, как перееду к нему. Представляла, как кину маму в ЧС, а она потом будет умолять о прощении за то, что так несправедливо на меня орала.

Даже то, как я машинально заправляла волосы за ухо, не ускользало от него. Он говорил, что у меня красивые мочки, и я таяла. Мне дико нравилось, что он видит эти мелочи. Будто я была не фоном, не просто Васькой, а главным человеком в его жизни.

У него была своя квартира — родители подарили на совершеннолетие. Для меня это был вход в настоящий взрослый мир. Свои ключи в кармане, своя кухня, где можно пить чай хоть в три часа ночи, своя ванная и, главное, своя тишина.

Когда я впервые пришла к нему, он открыл дверь, впустил меня внутрь и сказал:

— Ну всё. Теперь это твой второй дом.

Я тогда улыбнулась. В тот вечер мне действительно было некуда идти — я демонстративно хлопнула дверью перед носом родителей и была готова ночевать хоть на коврике в подъезде.

А познакомились мы с ним вообще нелепо.

Это случилось за пару недель до той ночи. Моя подруга бредила собакой, искала себе керн-терьера, и я пообещала ей разузнать всё об этой породе или похожих на нее. И вот, идя по улице, я увидела парня с небольшим псом на поводке. Он мне вообще не запомнился — ни лицо, ни одежда, — я смотрела только на собаку. Для меня это был вопрос жизни и смерти, нужно было срочно отчитаться перед подругой.

Я подошла и в лоб спросила:

— Не подскажете породу вашей собачки?

— Норвич-терьер, — он поднял на меня взгляд и как-то скромно, почти робко улыбнулся.

— Спасибо! — бросила я и убежала дальше, на ходу вбивая название в заметки телефона. Я даже не спросила, как его зовут.

Спустя пару месяцев я от скуки зарегистрировалась на сайте знакомств и лайкнула симпатичного парня. Честно? Я его даже не узнала. Это он сам напомнил мне про ту встречу и про терьера.

Я была уверена: это судьба. После того лайка всё закрутилось с бешеной скоростью. Спустя неделю я уже почти перебралась к нему, до одури тискала его терьера и пыталась спрятаться от гнетущей домашней атмосферы.

Может, это и был тот самый переходный возраст, но тогда мы с мамой и Сашей цапались по любому поводу. Каждый день превращался в поле боя. Миша на этом фоне казался спасением. Он меня слышал. Бережно обходился с моими эмоциями и не закатывал глаза, когда я плакала. Наоборот — пытался докопаться до сути, выслушать. Я в ответ впитывала каждое его переживание, стараясь стать для него такой же опорой.

Дома у него и правда было здорово. Мы сутками валялись на диване, смотрели всё подряд и ели еду прямо из коробок. Иногда я пыталась что-то изобразить на кухне. Он просто сидел на табуретке и наблюдал за каждым моим движением.

— Ты красиво режешь овощи, — выдал он однажды.

— Это вообще считается за комплимент? — я обернулась, едва не задев ножницами пакет с зеленью.

— У тебя всё красиво.

Я закатила глаза, стараясь скрыть, как мне приятно.

— Зачем ты сидишь и смотришь?

— Я хочу делать с тобой все, потому что влюблен в тебя.

Он бросил это вскользь, слишком быстро и буднично. Мы встречались-то всего недели три, от силы. Я замерла с ножом в руке, не зная, куда деться от этого признания.

— Что?

— Люблю тебя, Вась.

Я смотрела на него, и в голове было пусто. Ни одной подходящей фразы.

— Так быстро?

Его улыбка была спокойной и уверенной, будто наше будущее уже было решено. Мне хотелось ответить ему тем же, сказать, как сильно я его люблю. Мои чувства были зеркальным отражением его собственных.

— А сколько надо ждать по инструкции?

Действительно, может я ищу подвоха там, где его нет?

После домашних скандалов, когда мне казалось, что его признания действовали как доза анестезии. С ним становилось легче. Будто кто-то наконец протер запотевшее стекло и разглядел во мне что-то ценное.

Миша обожал травить байки о своем прошлом. Особенно доставалось бывшей. Как-то вечером мы валялись у него, он курил в открытое окно, лениво стряхивая пепел на улицу.

— Она была просто невменяемой, — бросил он, щурясь от дыма.

— В смысле?

Он коротко усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что мне сразу захотелось его пожалеть.

— Использовала меня. Без зазрения совести.

— Как это?

— Ну как обычно бабы делают. Бабки, нервы, время. Выкачивала всё до капли, а взамен — ничего.

— Прямо вот так?

— Вась, я ей мир к ногам клал, — он повернулся ко мне, и его взгляд стал тяжелым. — А ей всё было мало. Хотела из меня сделать какого-то ручного песика.

Я слушала его, открыв рот. Каждое слово впивалось в меня.

— Подарки, поездки… я ведь помогал ей во всём, — продолжал он, глядя куда-то сквозь стену.

Внутри меня боролись два чувства. С одной стороны, я тоже хотела этой сказки: чтобы и подарки, и поездки, и чтобы кто-то так же сильно заботился обо мне. С другой — во мне проснулся азарт. Дикое, неистовое желание доказать Мише, что я — другая. Что я — «та самая», которая умеет ценить и беречь.

Я злилась на его бывшую так, будто она была моим личным врагом. Как можно было не ценить такого парня? Как можно было променять его на какого-то друга?

— И ведь врала постоянно. В глаза смотрела и врала, — добавил он тихим, надтреснутым голосом.

Я помню, как тогда судорожно сжала его руку, пытаясь передать всю свою поддержку.

— Жесть какая… — выдохнула я.

Миша медленно повернулся и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то такое… будто он наконец-то нашел тихую гавань после долгого шторма. По крайней мере, тогда я видела это именно так.

— Да.

Он замолчал, вглядываясь в темноту за окном.

— После неё я вообще думал, что нормальных не осталось. Думал, что всё это — одна сплошная фальшь. Но, похоже, мне нужно было пройти через это дерьмо, чтобы встретить тебя, Василиса.

И вот это его «после неё» почему-то сработало как капкан. В ту секунду я почувствовала себя невероятно, пугающе особенной. Будто я была единственной во всем мире, кому удалось пробиться сквозь его броню. Той, кого он выбрал после всей пережитой боли.

Мне было его жалко. До щемления в груди. Хотелось отогреть его, исцелить и доказать, что любовь бывает другой.

Миша иногда рассказывал и про мать. Редко, неохотно, но эти истории били в самое больное.

— Мы никогда не были близки, — бросил он однажды, глядя в потолок.

— Почему?

Он вспоминал, как мама покупала киндер-сюрприз младшей сестре, а ему — нет. Просто потому, что его отец задерживал алименты, а отец сестры платил стабильно. В мире его матери любовь, кажется, имела четкий прайс-лист.

— Я ей будто мешал, — его голос звучал так глухо, что мне хотелось зажать уши. — Лишний рот. Напоминание о неудачном браке.