Я помню, как смотрела на него тогда и думала: сколько же в нем этой черной, зияющей пустоты. Господи, ну как можно быть настолько жестокой к собственному сыну? У меня это в голове не укладывалось.

Мне было его жаль до дрожи. Я старалась стать для него идеальной. Делала массаж спины, когда он приходил из сервиса черный от мазута и едва держался на ногах. Привозила в гараж горячую еду, завернутую в полотенца. Вылизывала его квартиру до блеска, мыла и вычесывала его собаку, сама стригла ей когти. Я буквально окружила его собой, и тогда это казалось единственно верным путем.

Тем более что он платил тем же. Если я заболевала, Миша прилетал с целым пакетом лекарств. Если день не задавался, он просто забирал меня из универа и увозил к себе, подальше от всех проблем. После каждой ссоры с мамой я находила утешение в его руках — он просто обнимал меня, и мир за пределами его квартиры переставал существовать.

— Всё, иди сюда.

Я утыкалась ему в грудь, вдыхая запах бензина и его одеколона.

— Я так устала...

— Я знаю, — шептал он, и его голос действовал лучше любого успокоительного.

— Мне кажется, дома меня вообще никто не любит. Мама только требует, Саша ворчит... я там лишняя.

Миша медленно гладил меня по волосам, перебирая пряди.

— Зато я люблю. Слышишь? Я всегда на твоей стороне.

Мы были вместе всего месяц, но я ощущала словно прошла целая вечность. В те моменты я верила ему безоговорочно. Казалось, я наконец-то нашла того самого человека, который видит меня настоящую. Иногда, правда, он ронял странные фразы. Тогда они пролетали мимо, я списывала их на его тяжелое детство и ранимость. Как-то вечером, он вдруг произнес:

— Только не делай мне больно, Вась. Пожалуйста.

— Что?

— Не используй меня, — выдохнул он, и в его голосе было столько надрыва, что я едва не расплакалась от нежности и жалости.

А потом всё начало меняться. В один день, внезапно и необратимо. Мелкие ссоры стали другими. Я знала, что их не избежать, просто после них наступала тишина. Холодная, звенящая пустота, которая длилась до тех пор, пока я сама не приползала мириться.

Я смотрела на него и думала: сколько же в нем боли. Как сильно его изуродовали до меня. Мне до дрожи в руках хотелось доказать, что я не такая. Что я не уйду, не предам, не ударю в спину. Что со мной он наконец-то сможет выдохнуть.

Так, шаг за шагом, он стал для меня всем. Моим домом, моей главной привычкой, моим единственным смыслом. Человеком, к которому я летела со всеми радостями и бедами. Человеком, без которого я просто перестала понимать, кто я такая.

Тогда я свято верила, что это и есть любовь. Та самая — настоящая, огромная, на всю жизнь. Я не осознавала, что уже слишком глубоко вросла в него. А когда врастаешь в кого-то настолько сильно, уже не замечаешь, как тебя начинают выдирать по кускам.

Глава 3

Глава 3

Дорога становилась всё хуже. Каждая кочка отдавалась во мне слишком явно — и дело было не в неудобной позе, а в том, что я слишком отчетливо чувствовала, на чем именно сижу.

Я вцепилась в шарики и подалась корпусом вперед, в пространство между передними креслами. Я изо всех сил делала вид, что меня до безумия интересует трасса, но на самом деле просто выгибала спину, специально вжимаясь попой ему в пах.

С каждой ямкой, с каждым новым толчком я чувствовала, как внизу становится всё влажнее. Край юбки окончательно задрался, оголив кожу бедер, и теперь я притиралась к нему почти без преград. Это было безумие, но я буквально считала секунды до следующего ухаба, гадая, чувствует ли он, как я намеренно напрягаюсь всем телом, встречая каждый удар.

— Саш, давай остановимся, — вдруг подала голос мама. — Я кофе хочу. И в туалет.

— И я мороженое! — тут же вставила Полина.

Рука Артёма медленно переместилась с моей талии выше по спине. От его ладони шел ровный, почти наглый жар. Он был слишком спокоен для того пожара, который я сама же и раздувала.

Я усиленно делала вид, что тоже не прочь выпить кофе и ужасно заинтересована видом из лобового стекла. А его ладонь тем временем жгла кожу через тонкую ткань.

— Конечно, — буркнул Саша. — Мы же не ехать собрались, а дегустировать придорожный сервис.

Машина свернула к какому-то кафе. Я даже не взглянула на вывеску — мне просто нужно было немедленно встать. Когда мотор наконец заглох, я почти выдохнула. Осторожно, стараясь лишний раз не задеть его, я начала сползать с колен Артёма, упорно глядя куда угодно, только не на него.

В том, что на его штанах осталось влажное пятно, я не сомневалась. Он обязан был его чувствовать. К счастью, черная ткань джинсов надежно хранила этот постыдный секрет от посторонних глаз.

— Пошли, — скомандовала мама, уже открывая дверь и впуская в салон свежий воздух.

Мы все вышли на улицу. После душного, наэлектризованного салона прохладный ветер хлестнул по лицу, но это не помогло. Ноги слегка подкашивались, а между бедрами всё еще сохранялась горячая влажность.

Воздух снаружи был прохладнее, чем в душном салоне. Я глубоко вдыхала, пытаясь прийти в себя и унять дрожь в коленях, но выходило плохо. Я чувствовала Артёма рядом, кожей ощущала его присутствие, даже не поворачивая головы.

Мы зашли в кафе всей толпой. Как-то само собой вышло, что мы вдвоем оказались чуть позади остальных. В очереди мы встали плечом к плечу — так близко, что я снова уловила его запах, теперь смешанный с ароматом свежего кофе.

— Помнишь, как ты здесь истерику устроила? — вдруг обернулся Саша, весело прищурившись.

Я непонимающе моргнула, вырванная из своих мыслей.

— Я?

— Ну да. Тебе лет семь было. Рыдала на всё кафе, потому что тебе не купили огромный леденец. Артёму пришлось тащить тебя на шее до машины, чтобы ты хоть немного успокоилась.

Я почувствовала, как лицо снова начинает гореть. Это воспоминание из детства, такое чистое и правильное, сейчас казалось почти издевательством. Я украдкой взглянула на Артёма.

Артём не выдержал и негромко рассмеялся, качнув головой.

— Сейчас она, кажется, стала поспокойнее, — добавил Артём, и я готова была поклясться, что в его голосе прозвучала издевка. — Или просто научилась лучше скрывать свои желания.

Я быстро отвернулась к витрине с пирожными, чувствуя, как пылают уши. Скрывать желания? Он издевался? Он ведь точно чувствовал, как я ерзала на нем, как цеплялась за его плечи.

— Мне двойной эспрессо и мороженое, — бросила я подошедшей официантке, хотя на самом деле больше всего на свете сейчас хотелось ледяной воды. Чтобы хоть как-то затушить этот пожар.

Я вышла на улицу первой. Мама с Полиной всё еще копошились у витрин, а Саша возился у капота, заливая омывайку.

Артём притормозил у первой же урны и достал пачку сигарет. Чиркнуло колесико зажигалки.

— Тут нельзя курить, — я указала на табличку прямо над его головой. — Вон место для курения, на углу.

Я махнула рукой в сторону, подальше от нашей машины и лишних глаз. Мы отошли в курилку. Он затянулся, выпуская густой дым, и посмотрел на меня как-то совсем иначе — сверху вниз, медленно и оценивающе.

— Девятнадцать лет… — проговорил он, и в его голосе проскользнула странная, воодушевленная нотка. — Жизнь только начинается, понимаешь?

Он стоял, привалившись плечом к стене, и выпускал дым в сторону.

— Ты молодая, красивая, сочная… — его взгляд на мгновение задержался на моих губах, а потом скользнул ниже. — Кайфуй, Вась.

Я замерла, не зная, куда деть руки. Слово «сочная» из его уст прозвучало не как комплимент дяди, а как вердикт мужчины, который только что пробовал тебя на вкус через тонкую ткань джинсов.

— Дашь затянутся? — неожиданно вырвалось из меня.

Артём посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Он на секунду замер с сигаретой у губ, будто соображал, не ослышался ли.

— Ты же не куришь.

— Только не говори никому, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Но иногда балуюсь.