— Конечно люблю, моя девочка. Очень люблю. Просто любви стало больше, Вась. Она не делится на части. Она растёт.

Тогда я не поняла, а сейчас всё встало на свои места. К Полине я привыкала мучительно долго. Она была как маленькая стихийная катастрофа: лезла в мои вещи, без спроса таскала заколки, растягивала футболки. Однажды она изрисовала мой учебник по химии, и я думала, что прибью её прямо там. Я орала до хрипоты, она визжала в ответ. Мы мирились, а через час снова грызлись из-за какой-нибудь ерунды.

Восемь лет разницы — это действительно странно. Ты вроде уже не на одной волне, у тебя свои секреты, но при этом вы всё равно прошиты одной нитью.

Я посмотрела на Полину, которая в очередной раз потянулась к общему блюду. Но в этот раз моё внимание привлекло не мясо. Когда её рука вытянулась над столом, из-под широкого рукава толстовки блеснуло золото.

— Поля, это что, мой браслет? — я осеклась, узнав тонкое плетение, которое Миша подарил мне полгода назад.

Полина замерла на полпути, быстро отдернула руку и попыталась спрятать её под стол, но было поздно.

— Я просто примерила! — выпалила она, состроив невинную мордашку.

— Он так красиво лежал на комоде…

— Он лежал в моей шкатулке, Поля. Под горой других вещей.

— Ну, я просто хотела посмотреть, как он с моими кольцами сочетается! — она перешла в наступление, как всегда делала, когда попадалась. — Ты его всё равно не носишь после расставания. Чего добру пропадать?

— Это не даёт тебе права его брать!

Саша вздохнул, переводя взгляд с одной дочери на другую.

— Так, девчонки, началось… Поля, верни вещь. Вася, не кипятись, она же не съела его.

— Она всегда так делает! — я злилась, потому что этот браслет был последним, что я хотела видеть сегодня.

С Сашей всё как-то само собой улеглось. Он оказался умнее, чем я думала: никогда не лез с нравоучениями, не пытался воспитывать или строить из себя «нового папу». Наверное, поэтому я и перестала видеть в нём захватчика.

Он просто стал частью дома. Тем самым человеком, который молча отвезёт, починит, купит или выручит. Тем, кто переживает за всех сразу — даже за тех, кто об этом совсем не просил.

Я до сих пор иногда называла его не «папа», а просто Саша. Иногда — Саха, чтобы позлить.

Я посмотрела на него. Саша сейчас что-то увлеченно рассказывал маме, активно жестикулируя, и в его движениях была та самая уверенность хозяина дома, которая когда-то меня так пугала, а теперь дарила покой.

— Саша у вас скала, — вдруг негромко произнес Артём.

Я вздрогнула. Его рука, скользнувшая невзначай по моему бедру, теперь лежала на столе, совсем рядом с моей.

Сейчас, если честно, мне трудно представить, что когда-то их обоих — и Саши, и Полины — в моей жизни не было. Странно, как люди, которых ты когда-то не хотела впускать в свой мир, становятся его основой.

Просто в какой-то момент ты перестаёшь замечать, где заканчиваешься ты и начинается дом. А дом — это уже не только мама. Это Саша, который сто раз проверит, закрыта ли дверь. Это Полина, которая вечно ворует мой шампунь. Это шум. Ссоры. Чайник на плите. Чужие вещи на твоём стуле. И ощущение, что ты не одна.

Наверное, в детстве мне казалось, что любовь — это когда всё принадлежит только тебе. Потом я выросла и поняла: любовь — это когда в твоей жизни становится больше людей, а места внутри почему-то хватает всем.

Глава 7

Глава 7

У мамы даже отдых всегда был похож на стратегическое планирование. Ещё вечером, перед сном, она стояла посреди кухни, загибала пальцы и повторяла план так, будто без этого мы рисковали не дожить до утра.

В первый день — приехать, разобрать вещи, накрыть стол, пожарить шашлыки и отпраздновать мой день рождения. Во второй — речка, солнце, вода, остатки шашлыка в контейнерах, фрукты, отдых и официальное разрешение ничего не делать. А утром следующего дня — быстро собраться и домой. Почти три дня. Всего ничего. Но почему-то именно такие короткие вылазки всегда казались отдельной жизнью. Как будто тебя на время выдёргивали из обычной реальности и пересаживали в другую — шумную, тесную, пахнущую дымом, травой и мамиными бутербродами.

После расставания с Мишей прошла всего неделя. Неделя — это смешно. Семь дней — вообще не срок. Но мне казалось, будто миновало полгода. Время за эту неделю стало вязким. Оно тянулось, как жвачка под подошвой.

Я вставала, ложилась, кому-то отвечала, что-то ела, куда-то ходила, но всё это происходило словно не со мной. Кто-то отодвинул меня от самой себя и оставил просто наблюдать. И вот здесь, на даче, в этом бардаке, среди криков, запаха жареного мяса, хлопающих дверей и маминой паники, я впервые поймала странное ощущение — будто снова возвращаюсь в своё тело.

Утром солнце било прямо в окна так ярко, что невозможно было делать вид, будто хочешь ещё поспать. Дом проснулся рано. На кухне уже стучал нож — мама собирала еду на пляж с таким видом, будто мы уезжали в лес минимум на неделю.

— Полотенца кто взял? — крикнула она, не оборачиваясь.

— В сумке, — отозвался Саша из прихожей, шурша какими-то пакетами.

— В какой сумке?

— В синей.

— У нас три синие сумки, Саш!

— В большой синей.

— Они все большие!

Саша появился в дверях с бутылками воды в руках, наткнулся на мой сонный взгляд и только обреченно вздохнул.

— Ты специально усложняешь мне жизнь, — вздохнул Саша.

— Я? — мама вскинула брови, не прекращая упаковывать контейнеры. — Это ты в третий раз спрашиваешь, взяли ли мы воду.

— Потому что без воды люди умирают, — назидательно напомнил он, укладывая бутылки в багажную сумку.

Полина, даже не поднимая глаз от экрана, буркнула:

— Без вайфая тоже.

— На речке нет вайфая, Поля, — отрезала мама.

— Тогда я остаюсь тут.

— Нет, не остаёшься, — мама захлопнула последний контейнер. — Марш одеваться.

Я зависла над сумкой дольше, чем планировала. Купальник лежал прямо сверху. Желтый. Ослепительно-яркий, летний — в магазине он показался мне просто симпатичным.

Но когда я переоделась и взглянула в зеркало, мне захотелось провалиться сквозь землю. Он оказался… куда смелее, чем я запомнила. Открытый живот, тонкие полоски ткани, а верх держался будто исключительно на честном слове и моем везении.

Я медленно повернулась боком, потом снова прямо, машинально поправила лямку и вдруг тихо усмехнулась. Странно. Еще пару недель назад, когда я была «проблемной» и «недостаточно старающейся» версией себя, я бы сорвала его с тела через секунду. В голове бы сразу зазвучал голос Миши — все эти его случайные замечания, после которых хотелось замотаться в мешок из-под картошки и вообще не выходить на свет.

Я вспомнила, как он смотрел на мои бедра в зеркало. «Здесь можно убрать». «Тут подсушиться».

Натянув сверху короткие шорты и белую укороченную футболку с ярким принтом, я вышла из комнаты.

На столе уже выстроилась целая гора запасов: бутерброды, плотно уложенные в пластик, яблоки, нарезанный арбуз и пачки печенья, которые мама всегда брала «на всякий случай» — на тот самый случай, если мы вдруг проголодаемся через пять минут после завтрака.

Я молча резала огурцы, чувствуя на себе взгляд Артёма. Он по-прежнему сидел за столом, и эта привычная семейная перепалка, казалось, его только забавляла.

— Вась, — тихо позвал он, когда мама с Сашей вышли на веранду с очередной порцией сумок. — Тебе помочь?

Я обернулась. Артём кивнул на гору продуктов, но смотрел совсем не на них. Его взгляд медленно скользнул по моей шее, задерживаясь на ключицах, где под тонкой футболкой угадывались завязки купальника.

— Сама справлюсь, — ответила я, стараясь, чтобы нож не дрогнул. — Тут по плану всё просто.

Он продолжал осматривать мое лицо, медленно, сантиметр за сантиметром, игнорируя всё, что происходило вокруг. Напряжение стало физическим, и я, не выдержав, крикнула маме — просто чтобы в помещении был еще кто-то, чтобы разрушить этот кокон, который Артём выстроил вокруг нас.