Я тогда вообще не врубилась, о чем он.

— Какой еще баланс, Миш?

Он посмотрел на меня так, будто я была безнадежно тупой и не понимала очевидных вещей.

— Баланс ресурсов, Вась. Я вкладываюсь в нас слишком сильно. Один. А ты?

— А что я?

— Вот именно.

После этого разговора я несколько дней ходила как прибитая. Постоянно что-то прикидывала, считала в уме. Что я ему даю? Любовь? Заботу? Время? Да я его обожаю! Разве этого мало? Но рядом с ним мне начало казаться, что всего этого — недостаточно. Что на мне висит огромный долг, который я никогда не закрою.

Он полюбил эту фразу: «Я тебе очень много даю». Она всплывала везде — когда он покупал продукты, когда вез меня домой, когда просто разрешал остаться на ночь. Каждый раз это звучало как напоминание, что я здесь на птичьих правах.

Я начала судорожно искать, чем бы отплатить. Еще чище выдраивала полы, еще дольше делала ему массаж, старалась быть тише, удобнее, незаметнее. Я превращалась в обслуживающий персонал, который боится, что его уволят за плохой «баланс ресурсов».

Как счет, который однажды обязательно предъявят к оплате.

Иногда он снова вспоминал бывшую, но теперь это звучало иначе. В голосе больше не было боли — только холодное предупреждение.

— Она тоже сначала была хорошей, — бросал он, глядя куда-то мимо меня.

— И что?

— А потом села на шею. Решила, что так и должно быть.

Миша поворачивался и смотрел на меня. Долго, не мигая, словно выискивал во мне первые признаки этой «болезни». Смысл был понятен и без слов: «Только попробуй сделать так же. Только попробуй расслабиться и просто принимать мою заботу».

Я съеживалась под этим взглядом. Мне хотелось закричать, что я не такая, что я никогда не сяду ему на шею, что я буду самой удобной и полезной. Я сама не заметила, как начала бояться просить его о чем-то. Бояться, что любая моя просьба — о шоколадке, о помощи в универе, о простом внимании — будет подшита к этому невидимому делу о моем «потребительстве».

И я старалась еще сильнее. Чтобы не стать «той самой». Чтобы наконец заслужить право на спокойствие. Но планка всегда двигалась дальше — как горизонт, к которому бесполезно бежать.

Если я молчала, он цедил: «Ты какая-то холодная, тебе на всё плевать». Стоило заговорить о чувствах — «Опять ты на меня давишь». Плакала? «Ты слишком эмоциональная, это невыносимо». Пыталась злиться и защищаться — «Боже, Вась, с тобой так тяжело».

Когда я пыталась объяснить, что мне больно, Миша просто устало вздыхал, закатывая глаза:

— Ты опять всё преувеличиваешь. Делаешь из мухи слона.

И я оставалась одна в этой звенящей тишине. Сидела и думала: а может, и правда? Может, я действительно всё раздуваю, а он — человек, который терпит мою истеричность?

Я ведь с ним соглашалась. Да, я могла вспылить. Могла обидеться на ровном месте. Я была живой! Но я ведь всегда была такой. Почему раньше он называл это «обаятельной спонтанностью», а теперь — «неадекватностью»? Куда делся тот парень, который обожал мой «смешно морщащийся нос»?

Почему раньше он называл это живостью, а теперь — проблемой?

Мне некому было об этом рассказать. Да и что я могла сказать? Что мой парень иногда смотрит на меня так, будто я — досадная помеха? Что он вздыхает, когда я прошу внимания? Это казалось слишком мелким, да и слишком банальным, чтобы жаловаться. Такие жалобы я уже слышала от своих подруг. Я и сама не понимала, что происходит, только кожей чувствовала: что-то ломается.

Но я всё еще ждала. Ждала того первого Мишу. Того, который торчал около универа под палящим солнцем. Того, который привозил кофе и шептал, что со мной ему наконец-то спокойно. Я верила, что тот Миша — настоящий, а этот холодный чужак — просто временная тень, наведенная усталостью или проблемами на работе.

И он возвращался. На день, на вечер, иногда всего на пару часов. В такие моменты он снова становился прежним, и я вцеплялась в эти крохи нежности, как в единственное доказательство того, что всё еще можно спасти.

Это были мои первые серьезные отношения. У меня не было чертежа, по которому можно было проверить — норма это или нет. Может, все пары проходят через такое? Может, любовь и должна быть такой — через боль и терпение?

В голове постоянно крутился один и тот же вопрос, как заевшая пластинка: а вдруг проблема правда во мне? Вдруг я действительно слишком «много», слишком громко, слишком эмоционально?

Глава 5

Глава 5

— Осторожно, не урони! — мама была уже на пределе, когда я вытаскивала из багажника очередной пакет.

Банки внутри звякнули, и я едва не выронила их себе на ноги. Мама тут же обернулась с таким лицом, будто я только что разбила фамильный хрусталь.

— Василиса, аккуратнее! Там же стекло!

— Мам, это просто банки с вареньем, — буркнула я, чувствуя, как тяжелые ручки врезаются в ладони.

— Какая разница? Разбила бы — всё залила!

Саша уже возился у мангала, матерясь себе под нос и пытаясь разжечь угли.

— Где розжиг? Кто его вообще убрал?

— Я ничего не трогала! — крикнула мама уже откуда-то из дома.

— Конечно, — огрызнулся он, швыряя пустую коробку спичек в траву. — Само испарилось.

Весь этот привычный семейный хаос обрушился на меня, вырывая из мыслей о Мише. Я стояла с тяжелым пакетом, чувствуя, как затекают руки, и тут рядом возник Артём. Он забрал у меня ношу так легко, будто она ничего не весила. Его пальцы на секунду накрыли мои, и этот короткий контакт обжег сильнее, чем июньское солнце.

— Иди в дом, Вась, — негромко сказал он. — Дальше я сам.

Полина давно скрылась в доме, громко хлопнув дверью своей комнаты. Суматоха постепенно расползлась по участку: мама звенела тарелками, Саша наконец справился с мангалом и ворочал шампуры с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба семьи.

И впервые за неделю я немного расслабилась. Совсем чуть-чуть.

После расставания с Мишей прошло всего семь дней, в которых я будто и не жила. Просто существовала по инерции: ходила, ела, спала, что-то отвечала в мессенджерах. Всё это происходило как в тумане, словно я отделилась от собственного тела и наблюдала за собой со стороны.

Но сейчас, под запах жареного мяса, дыма и нагретой древесины, мир снова начал обретать четкие контуры. Летний воздух врывался в легкие, вытесняя застоявшуюся пыль моих мыслей.

Я стояла у крыльца, когда Артём прошел мимо, направляясь к Саше у мангала. Он не смотрел на меня, но, проходя, намеренно задел своим локтем мою руку. Коротко, почти грубо, но так ощутимо, что по телу пробежал ток. Этот жест выбил из меня остатки оцепенения.

— Вась, не стой столбом, — крикнула мама из окна. — Неси овощи на стол!

Я тряхнула головой, сбрасывая наваждение.

Дача была старой. Скрипучей, насквозь деревянной. Зелёные ставни с облупившейся краской, покосившееся крыльцо и густые кусты смородины, которые, казалось, пытались подмять под себя дом. Внутри пахло сухими травами и старым бельём. Само это место будто хранило в себе слишком много лишних разговоров.

Я тихо отошла за сарай, где меня не было видно из окон кухни. Достала сигарету. Покрутила её в пальцах, чувствуя, как немеют кончики от волнения. Полезла в карман за зажигалкой, но там было пусто. Во втором — тоже.

— Потеряла?

Я вздрогнула так, что едва не выронила сигарету. Артём стоял у угла сарая, небрежно прислонившись плечом к серым доскам. Он наблюдал за мной с прищуром, от которого снова задрожали коленки.

Он не стал ждать ответа. Просто подошел вплотную, заставляя меня вжаться спиной в шершавую стену сарая. Достал свою зажигалку и чиркнул колесиком. Огонек вспыхнул совсем рядом с моим лицом.

— Ну, поджигай, — негромко сказал он.