Миша пришел, бросил ключи на тумбочку и, даже не переодевшись, сел за стол. Посмотрел на всё это великолепие так, будто я не ужин приготовила, а пыль на полках протерла. Ковырнул вилкой в тарелке, отправил кусок в рот и, глядя в телефон, бросил:

— Нормально.

Я замерла с натянутой улыбкой, которая тут же начала сползать. Я ведь ждала совсем другого. Хотя бы простого «вкусно». Хотя бы одного взгляда в мою сторону.

Но он продолжал листать ленту. Я не выдержала и спросила:

— Тебе не нравится?

Он даже не поднял глаз от экрана.

— Нравится.

— Ты даже не сказал ничего... — голос дрогнул, и это прозвучало жалко.

Миша медленно отложил вилку. Звук металла о тарелку показался мне оглушительным. Он поднял на меня взгляд — холодный, усталый, будто я была назойливой мухой, которая мешает ему ужинать.

— Вась, тебе обязательно нужно постоянное одобрение? — бросил он, и в его интонации сквозила такая неприкрытая скука, что я осеклась.

В ту же секунду меня накрыло жгучим стыдом. Горло перехватило. Казалось, я действительно занимаюсь чем-то постыдным: стою и вымаливаю похвалу, как собачонка — кость. Это было унизительно.

— Извини, — буркнула я и начала быстро собирать тарелки, лишь бы он не видел, как у меня дрожат руки.

Потом пошли сравнения. Сначала вскользь, как бы между прочим.

— Видел сегодня девчонку в зале, — бросал он, не отрываясь от приставки или телефона. — Вот там орех, конечно… И затыкался.

Я, как дура, велась на эту наживку:

— И? Что дальше?

Я пыталась понять, что именно ему понравилось. Ее попа была шире, меньше, уже, больше, верхний полюс больше? Я взглянула на свои «ушки». Это был намек, чтобы я пошла в зал? Он просто пожимал плечами, даже не глядя в мою сторону:

— Да ничего. Просто, к слову, пришлось.

Но этого «ничего» было более чем достаточно, чтобы я полночи разглядывала себя в зеркале. Или вот это его коронное:

— Тебе бы подсушиться капельку, Вась.

— Что?

— Ну, просто. Была бы вообще идеальной.

Это чертово «идеально» впивалось в меня глубже любого оскорбления. Потому что в тот момент я кожей чувствовала: прямо сейчас я для него какая-то бракованная, недотянувшая и недостаточная.

Я начала панически выискивать в себе изъяны, которые он так «заботливо» подсвечивал. В каждом его слове сквозило: «Я люблю тебя, но...» И это «но» с каждым днем становилось всё жирнее, вытесняя саму любовь.

Однажды он поставил меня перед зеркалом. Это было вечером, мы собирались куда-то. Он сидел на кровати и вдруг бросил:

— Подойди.

Я подошла, думая, что он хочет обнять или просто коснуться. Миша встал, присел передо мной и положил ладони мне на бедра. Я даже улыбнулась, ожидая какой-нибудь нежности, но он смотрел иначе. Оценивающе, как смотрят на машину перед покупкой.

— Ноги вместе поставь, — скомандовал он.

Я послушно сдвинула стопы, всё еще не понимая, в чем дело. Он медленно провел взглядом сверху вниз и едва заметно нахмурился.

— Видишь?

— Что именно, Миш?

Он ткнул пальцем во внутреннюю сторону моего бедра, чуть выше колена.

— Вот здесь. Можно бы убрать.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё начинает каменеть от унижения.

— В смысле?

— Ну, если скинешь пару килограммов, будет лучше. Сама посмотри — так линия станет чище.

Я смотрела в зеркало, и впервые в жизни мне захотелось от него отвернуться. Он стоял рядом, такой заботливый, такой внимательный, а я чувствовала себя куском мяса, который только что забраковали в мясном отделе.

«Лучше». Не красивее. Не желаннее. Просто — лучше. Будто я была каким-то сырым черновиком, который нужно бесконечно править.

Я нервно хохотнула, пытаясь превратить всё в шутку.

— Ты сейчас серьезно, Миш?

Он просто пожал плечами, не убирая рук с моих бедер.

— Я же для тебя стараюсь, Вась. Хочу, чтобы ты была лучшей версией себя.

И это его «для тебя» прозвучало так логично, так правильно, что я почти поверила. Я начала смотреть на себя иначе. В зеркале я видела уже не молодую девчонку, а набор зон, над которыми нужно работать. Живот, ноги, лицо — всё стало требовать исправлений.

Миша не просто критиковал, он поселил внутри меня чужого, враждебного цензора, который не затыкался ни на минуту.

Я начала замечать в себе всё. Живот, бедра, руки. Стала дотошно проверять, как сидит одежда и не торчит ли что-то лишнее, когда я поворачиваюсь боком. Я постоянно сравнивала себя с другими — и почти всегда проигрывала.

Особенно «помогал» в этом Миша. Он мог часами листать ленту соцсетей прямо при мне, демонстративно задерживаясь на фотографиях определенных девушек.

— Вот у неё, конечно, кожа — огонь. Как персик, — бросал он как бы невзначай.

Или, прищурившись, выдавал:

— Вот такой цвет волос тебе бы подошел больше.

А потом добивал:

— Тебе бы просто чуть больше дисциплины, Вась. И в зале, и в еде, - это было сказано очень нежным голосом. Впрочем, как и всё остальное.

Слово за словом. День за днем. Он вбивал эти клинья в мою уверенность, пока от неё не остались одни щепки.

Я начала меняться. Сначала по чуть-чуть, а потом всё сорвалось в пике. Я стала меньше есть, высчитывая каждый кусок, и приучила себя втягивать живот даже дома, когда рядом никого не было. Постоянно поправляла одежду, сутулилась, пытаясь стать меньше, незаметнее. Рядом с ним я просто начала себя стыдиться.

Миша будто кожей чувствовал мою слабость и податливость. И вместо поддержки становился только холоднее, монументальнее в своей правоте.

Пошли бесконечные разговоры про «старание». Словно любви самой по себе уже было мало. Будто это не чувства, а зачетка, в которую мне всё время нужно было выклянчивать оценки. С каждым днем я заслуживала его внимание всё более высокой ценой.

Однажды он просто отставил тарелку и посмотрел на меня с нескрываемым разочарованием:

— Ты недостаточно стараешься, Васька. Для отношений. Для себя.

Эта фраза стала приговором. Я расшибалась в лепешку, вылизывала его квартиру, следила за каждым своим вздохом, а ему всё равно было «недостаточно».

Я тогда даже не сразу сообразила, о чем он.

— В смысле? — переспросила я, застыв с полотенцем в руках.

— В отношениях, Вась. Вообще.

— Но я стараюсь, Миш. Я всё делаю…

Он усмехнулся — так снисходительно, будто объяснял прописную истину ребенку.

— Нет. Ты только думаешь, что стараешься. На самом деле ты просто плывешь по течению.

И вот это было хуже всего. Эти слова работали как медленный яд. Я начинала всерьез сомневаться в собственной адекватности. А вдруг он прав? Вдруг я действительно ленюсь? Вдруг я недостаточно вкладываюсь, а он, бедный, тянет всё на себе?

Потом в его лексиконе появилось модное слово «ресурсы». Он постоянно рассуждал о том, кто и сколько тратит сил, времени и денег. Я к тому моменту почти перебралась к нему насовсем — просто потому, что дома дышать было нечем. Мама, Саша, вечные претензии… квартира Миши казалась мне единственным спасением, островом тишины.

Я не понимала, что этот остров медленно превращается в клетку, а за вход мне придется платить всем, что у меня есть.

И однажды, когда я жила у него четвертый день кряду, он бросил между делом:

— Что-то ты зачастила.

Я улыбнулась, приняв это за очередную попытку подколоть:

— Что, мешаю тебе?

Миша усмехнулся, но в глазах не было ни грамма веселья.

— Нет. Просто забавно наблюдать.

— Что именно?

— Как много я тебе даю, — он лениво обвел комнату рукой. — Пространство. Еду. Свое время.

Он смотрел на меня в упор. Слишком спокойно. Так смотрят на счет в ресторане, проверяя, не обсчитали ли их. Внутри у меня всё сжалось от этого взгляда.

— И что из этого? — голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы.

— Ничего.

Наступила тишина. Холодная и вязкая.

— Просто иногда кажется, что у нас какой-то кривой баланс, — добавил он, возвращаясь к своему телефону.