То, что он чувствовал, было — определённо иным… Но нельзя было отрицать…

В глубине его разума мотор, давно заглохший, снова заработал с жужжанием. Он ощутил старый голос в горле — твёрдый снова, властный.

Виктор встал прямо перед зеркалом. Закурил «Голуаз», подносимую ладонью, наблюдая за собой. Расправил плечи, растянул широчайшие.

Это было иначе… нельзя отрицать… Ощущение казалось более сосредоточённым… в сердце, может быть, или в животе… Но оно было там… сила…

(Strength…)

Внезапное воспоминание вызвало улыбку. Кое-что, что сказала Вивви. Оглядываясь назад, он находил это куда смешнее, чем тогда. Он хлопнул в ладоши, щёлкнул пальцами и пустился вприсядку на месте. И тут (а почему бы нет) повторил: — Подруга, теперь мы снова в деле!

vii.

В зеркало своей пудреницы Эдит Колби наблюдала самое странное зрелище в своей жизни. В третий раз за час Виктор Франкль снял пиджак, аккуратно повесил его на перегородку, потом сел за рабочий стол в рубашке с закатанными рукавами — как будто ждал, что что-то произойдёт. Примерно через десять минут, если у неё был верный ритм, он снова наденет пиджак, потом снова сядет и будет ждать. Он выглядел как потерявшийся маленький мальчик.

Эдит закрыла пудреницу. Сунула в рот шоколадку и прожевала. Все мужчины, конечно, были маленькими мальчиками — и большинство из них потерялись. Но в этот понедельник он выглядел и тем и другим в исключительной степени.

Не расслабленный, безмятежный Виктор последних нескольких недель. И не тёмная версия в полном трёхэлементном наряде — с дымом, вырывавшимся из ноздрей, и теми серыми глазами, горевшими угрюмостью.

Она никогда не любила его в жилете. И теперь, видя его без жилета, понимала причину. В жилете он выглядел тяжелее — как мафиозный вышибала. На самом деле он был довольно стройным. Если бы она вообще была расположена в ту сторону — могла бы найти его сексуальным.

Эдит хрустнула костяшками и повернулась к своей IBM. Краем глаза наблюдала, как начинается новый цикл. Виктор встал. Разгладил брюки на тугой попке. (Лучшее в нём, подумала она.) Расправил рукава своей синей рубашки в полоску. Потом снял пиджак и медленно надел его.

Неописуемое выражение пробежало по его лицу.

viii.

Понедельник, чёртов понедельник. Эл Райс изучал реакцию Виктора сквозь облако вишнёвого трубочного дыма. Он выполнял грязную работу Уайта годами — его мягкая манера смягчала удар. И думал, что видел всё. Он видел, как люди плачут, умоляют, лепечут, смотрят в остолбенелом изумлении. Но к этому он не был готов. По профессиональному суждению Эла, Виктор был готов взорваться.

— Виктор, послушайте. Вам дан месяц, чтобы навести порядок — и только. Вас не уволили, не понизили в должности— Виктор?

— Я умру… Я умру без денег… Я умру…

А потом — господи, вот опять — он теребит костюм! Проводит пальцами по лацкану — вверх по плечу и вниз. Глаза расфокусированы — но будто какое-то внутреннее ухо настороже. Не ищет, а слушает.

Слушает что?

ix.

Виктор наблюдал за губами Эла Райса. Из них вылетали несвязные звуки — о деньгах: оскорбления, плохие новости, гадости… и их нельзя остановить… Они собирались забрать его квартиру, латунную кровать и китайский ковёр, квадрофоническую систему… Но он не мог выйти на силу… Приём барахлил, или кассеты стёрлись, или просто понедельник… Он ничего не чувствовал — пока—

Он нащупал рукоять сквозь ткань… погладил рукоять и лезвие… двадцать сантиметров холодной стали…

(Верно!)

x.

Райс приласкал телефон глазами, когда тот зазвонил. — Угу. Мы как раз заканчивали. Буду через полминуты.

Он проводил Виктора — со сжатием локтя, говорившим: «Всё будет хорошо».

Виктор обернулся. — Вы скажете ему?

— Можете не сомневаться.

xi.

В полночь, из автобуса на Блур-стрит, Джордж увидел, как Виктор переходит на Янг. Или что-то похожее на Виктора. Он протёр рукавом стекло. Фигура была уже на середине пути — пиджак переброшен через футболку, мышцы обнажены под дождём. Это был Виктор — без сомнений.

Но если это был Виктор…

Джордж отвернулся с дрожью. Было слишком холодно и слишком поздно для таких мыслей. И китайский официант ждал.

Тридцать лет Уитмена не меняют фактов жизни. Есть определённые моменты — с самыми лучшими из друзей — когда говоришь:

Удачи… Прощай… Дорогой мой, ты на глубоком конце…

xii.

«Мик Э. Флинн». 00:30. Третий бар этой ночи. Он медленно повернулся — проверяя отражение в зеркале мужского туалета. Он не видел проблемы.

Он выглядел потрясающе… Конечно, выглядел…

Он снова снял пиджак. Поворот влево — пиджак переброшен через плечо, правый бицепс вздувается.

Хорошо… Ему хотелось, чтобы весь мир знал…

Поворот вправо — глаза на татуировке. Бильярдный шар… бильярдный шар… Этот—

(Écoutez…)

— Я лев…

(T'es fort ensacré!)  (Ты, чёрт возьми, силён!)

— Я лев!

(T'es un vrai maudit!)  (Ты настоящая сволочь!)

Он почувствовал, как спина выпрямляется, мышцы становятся свободными и расслабленными. И бильярдный шар продолжал светить, пока он вышагивал к стойке.

xiii.

Маленькая Миэко расчёсывала волосы — глядя на него с края кровати. Она ободряюще улыбалась. Лучше видала, хуже видала. Ничего страшного. Редко щетинистая нейлоновая расчёска творила плавное волшебство с беспорядком, который этот странный мужчина устроил в её волосах. Все любили её волосы — и Миэко любила их за это. В хороший ветерок на открытой улице её волосы колыхались в ритмах, от которых головы поворачивались на несколько кварталов. Мужчины любили их, любили касаться — и Миэко любила их за это тоже. Они сжимали её, чтобы проверить, пискнет ли, и запускали пальцы в её волосы. Но этот мужчина… Должно быть, у него был — о, как это говорят — footish? … faytish? … фетиш…

— Всё в порядке, — сказала она. — Shimpai irimasen . По-японски это — не волнуйся, да? Ты хорошее время, я хорошее время. Не важно быстро или медленно. Сегодня много пить и уже поздно. Поэтому не волноваться и расслабиться.

Миэко убрала расчёску в сумочку. Украшения аккуратно лежали на ночном столике. Она начала с серёжек. За её спиной странный мужчина издал звук — как маленькое животное — и запустил пальцы в её волосы. Она сказала: — Это приятно, — и вернулась к своим мыслям.

По шкале японскости Миэко была шестёркой. Остальные четыре — американская барная девочка, но шесть — шесть были корнями. Поэтому её мысли об этом мужчине шли в разные стороны.

С одной стороны — необходимость того, чтобы Франкль-сан был ichiban  (номером один) и ей не следовало его обижать. Ichiban  был номером первым даже по эту сторону воды.

Миэко потянулась за первым из серебряных браслетов и медленно надела его.

С другой — неопровержимый факт, что Вик-сан был странным. И чем дольше она здесь оставалась, тем страннее он мог становиться.

— Останешься? — сказал он, на полпути между нытьём и скулением. — Я не хочу спать один. Не сегодня ночью. Больше не хочу.

Миэко закусила губу и надела второй браслет. Жаль такого большого мужчину… такой, как это говорят — joke? … нет, jock … спортсмен…

— Дорогой, теперь время спать. Миэко надо идти.

Миэко застегнула замок браслета. Она услышала, как он снова издаёт этот звук — и захотела уже уйти.

— Пожалуйста.

Обернувшись, она увидела, что он плачет. Он смахивал слёзы. Она проигнорировала то, что он делал другой рукой, и легко коснулась волос у него на груди. — Миэко правда надо идти.

Вик-сан взял её за запястье. — Я только что подумал об одном. Послушай. Пару минут, обещаю. Да? Просто посиди тихо и закрой глаза.

Миэко закрыла глаза и приготовилась к худшему. Вместо этого она услышала, как он шаркает вокруг кровати и за дверь. Тишина, возня, щелчок выключателя. И потом заиграли «Битлы»—

(Какая прелесть: «Helter Skelter»!)