Бушет внимательно следил, как чернокожий подруливает к тихой боковой улочке.
— Но я всё-таки немного старомоден. Или стар. Большинство серьёзных взысканий я провожу сам. Личный подход. Хороший бизнес — когда люди знают, что босс держит руку на пульсе. — Вон там, Ральф. — Да, батя всегда говорил мне: никогда не жирей настолько, чтобы потерять связь с людьми.
Бушет пропускал болтовню мимо ушей. Её цель — выбить его из равновесия, но выбивать уже было нечего. Его жизнь была как лифт, падающий с пятидесятого этажа. И делать ничего не оставалось — только лететь до конца.
Восьмидесятый должен был стать его годом… Старая карга обещала…
Всё решал момент. Выпрыгнуть за долю секунды до. Верный ход, время — или никаких ходов. Чуть-чуть удачи! Good Luck…
«Кадиллак» остановился — плавно, по-кадиллаковски — и в глазах Коула мелькнула улыбка.
— Ну вот мы и приехали, — сказал он.
— Как трогательно, — протянул Бушет. — Они и за тебя держат, пока ты писаешь?
Глаза Коула сверкнули, верхняя губа прижалась к хищным зубам.
— Да, — продолжал Бушет, — пусть Чарли режет мне ухо, пока я сижу на руках. Посмотри на своих. Все разбиты. И ты там — в чёрной коже, как… Но ухо терять не хочется.
Коул долго смотрел на Бушета. Наконец, заговорив, он был очень тих — без капли юмора, как акула. — Знаешь, мне правда нравится моя работа. И это займёт немало времени.
Кожу Бушета начало покалывать. Время почти настало. Он плавно, с демонстративным спокойствием перевёл взгляд с глаз Коула на его аккуратно подстриженный висок.
— Тебе стоит спросить у своего парикмахера насчёт «Греческой формулы».
Коул прорычал, выскользнув из машины: — Вытащите его.
Бушет уже перенёсся в свой последний психический резерв. Когда его рывком вытащили из машины, он начал дышать данджун — так, как научился давно в додзё. Дышал — и сосредотачивался на ушибленных, а может, и сломанных рёбрах, наполняя лёгкие ровным воздухом. Тряс руками — и сосредотачивался, нагоняя в них свежую горячую кровь. Шёл — и сосредотачивался, наполняя пальцы ног и ступни вспышками из тысяч когда-то нанесённых ударов. И всё равно ему было холодно и немного страшно. Ну же, старая карга… Good Luck… Good Luck…
Коул ждал у багажника — весь чёрный, вплоть до тяжёлых ботинок. Кожа смягчит отдачу от ударов. Быстро, как вспышки, Бушет переключался: голова, пах, коленные чашечки…
— Подойди, — сказал Коул.
В багажнике, кроме запасного колеса, монтировки и большого серого ящика, по размеру подходящего для дробовика, лежали две бейсбольные биты Louisville .
— Знаешь, я обожал бейсбол в детстве, — сказал Коул. — Удар биты, рёв трибун. Выбирай.
Бушет осмотрел биту справа, примериваясь к весу и рукоятке. Чёрт, руки ледяные! Он встретился взглядом с каждым из людей Коула, прислонившихся к «Кадиллаку». Их глаза не говорили ему ничего, что он хотел бы услышать. В торонтской гавани тоскливо прогудел корабль. Бушет почуял: его час настал.
— А если я выиграю? — сказал он.
— Не выиграешь. Но если вдруг — ты свободен.
Бушет впился в глаза Коула в поисках слабины. Они были чёрными и непреклонными. Корабль прогудел снова, и Бушет сделал ход — швырнул биту на землю.
— Иди к чёрту, — сказал он.
— Подними.
— Стоит мне тебя уложить — и я труп.
— Ты труп прямо сейчас, если не поднимешь. — Коул поднял биту и шагнул вперёд — в его глазах была непреклонность.
Но Бушет сложил руки на груди. — Валяй. А потом иди в какой-нибудь кожаный бар и делай вид, что ты мужчина. — На мгновение ему показалось, что он перегнул палку. Он видел, куда нацелена вздрагивающая бита, и представил, какой звук та издаст.
Но вдруг Коул опустил биту. Он помотал головой, словно прочищая её, и оглянулся. — Прокатитесь, — сказал он. И когда его люди стали возражать: — Пятнадцать минут. Прокатитесь!
Бушет не мог поверить своей удаче. ( Good Luck… ) Он снова чувствовал себя молодым и раскованным, наблюдая, как отъезжает чёрный катафалк. Коул нетерпеливо помахал рукой вслед. Шины взвизгнули и заскользили по ледяному насту. Потом машина исчезла.
Хорошо. Лучше, чем хорошо. Почти несравнимо. Это было как в тот раз, когда амбалы ждали его в переулке, а он, как орёл, спрыгнул с крыши. Это было как в тот раз, когда «Ангелы» вынудили его съехать с дороги, а он оставил их обмотавшимися вокруг собственных мотоциклов. Да! Это было как два месяца назад… когда та сука в Монреале послала его куда подальше и… Merde! … Он же не планировал её обидеть, даже не собирался идти следом к ней домой… Просто снесло крышу, он полоснул её и — Как он мог!—
— Всё, к делу. — Коул потянулся и ударил носком ботинка в песок.
Ты — ничто… Я тебя сделаю… теперь, когда знаю, что ты один… В потоке чистой концентрации Бушет очистил разум. Никакого проклятия. Никакого страха. Никакой опасности. Просто кожаный пидор с битой и большими зубами.
Бушет рванул с места, нырнул и схватил биту, перекатился вне досягаемости — и оказался на ногах. Вот это были старые добрые деньки! Как в Монреале… до костюма… до той девчонки… Он был силён и недосягаем, и ничто не могло его задеть.
Корабль гудел в гавани, пока Коул начинал обходить его по кругу, финтя с битой Louisville . Бушет хотел прокричать капитану: «Это мой корабль, он пришёл за мной!»
И в ходе первых перепалок не раз казалось, что так и есть — когда свист биты Коула сменялся ругательством после точного удара Бушета.
Ты — ничто… Ты падёшь…
Так почему же тогда Коул улыбался и подзывал его? И как мог Бушет — свободный и вернувшийся в старые добрые деньки — купиться на двойной обманный ход Коула?
Удар по голове был легко заблокирован. Он свободно держался за Коулом в ходе крученого поворота и обратного замаха в колено. Но даже заблокировав, понял: снова попался. Потому что Коул доворачивался назад — ровно туда, где и хотел оказаться — для эффектного удара, почти сломавшего Бушету левое плечо.
Упав на песок, Бушет потерял мужество и вскрикнул: — Иисус! — Не от боли, хотя та была на пределе. Нет, Бушет вскрикнул, потому что корабль — не для него. Он был прав с самого начала. Это всё-таки тот год.
4
Это была любовь с первого взгляда, как только Виктор увидел костюм. Он мог бы быть мошкой, влюбившейся в слона; бурбоном, влюбившимся в монахиню. И всё же, пусть это было глупостью, разве странно, что ему захотелось попробовать?
Он обошёл кусок льда, чтобы перекрыть душ. Прошлой ночью, размораживая холодильник, он отколол два больших квадрата, которые не спешили таять. Виктор сполоснул волосы, потом нанёс кондиционер — прежде чем намылить остальное тело. Так, по совету на этикетке, кондиционер успевал впитаться. Это казалось Виктору разумным — он был человеком аккуратным и методичным.
И сегодня вечером — больше, чем когда-либо, — ему хотелось быть чистым. Он шагнул назад, едва не поскользнувшись на большем куске льда, и осторожно пнул его за спину. Он вспомнил странную бессмыслицу, случившуюся несколько лет назад — в день, когда ему исполнилось тридцать.
День рождения совпал с провинциальной лотереей. Дома, в одиночестве, с бокалом вина — одним из редких отступлений от зарока воздержания — у него родилась дикая идея. Виктора осенило: он может выиграть в лотерею, если по-настоящему захочет. Он сделал ещё глоток. Щёки начали гореть. Всё, что нужно было сделать, — это захотеть. Сосредоточиться, ни о чём не думать, кроме победы, победы, своей победы — и мощь его мысли направит руку, выбирающую шар.
Он обошёл меньший кусок льда, чтобы подрегулировать воду, прежде чем намылить пупок. Кто-то, похоже, затеял стирку — вода шла то горячей, то тёплой, то холодной.
Как он сосредотачивался, пока крутился барабан, — до раскалывающейся головной боли! Рука опускалась в барабан. И он всё продолжал думать, словно мысль могла изменить шар. Но, конечно, ничего не произошло. Когда головная боль прошла, он вернулся к привычному делу быть тридцатилетним Виктором Франклем.
