Когда они тронулись, он увидел, как негр катается по перрону — белые зубы сверкают, пока тот сжимает промежность.
Ухмылка Бушета продержалась лишь мгновение — ровно столько, чтобы окинуть взглядом удаляющуюся платформу. Двух других там не было.
— Motherfatherfucking merde!
Они были в поезде.
2
Виктор плёлся по Янг-стрит, измотанный очередной неделей. Последние полгода, с тех пор как приняли Вивви, он делил свои дни на две части.
В лучшие — не в хорошие, хороших не было — дни не могло быть и речи о том, чтобы он её по-настоящему желал. Она была глупой, мелкой, вульгарной. Филиппинкой, охотящейся за деньгами.
Прекрасно скроенной из самых экзотических пар:
глаза (два омута из туши)… губы (вызывающего лука)…
В лучшие дни — никаких иллюзий, что она когда-нибудь будет его. В тридцать пять он был слишком стар для неё. Ей нравились молодые и быстрые.
…грудь (созданная для порно: «задорная», «гордая», «высокая», «упругая»)…
ноги (незабываемые вечеринки с хлопушками и дурацкими колпаками)…
В лучшие дни он знал: он — бесцветный и незначительный. Но сегодня был один из худших. И не было никакого способа смириться с тем, что он не сможет заполучить её. Хотя бы на одну ночь.
Это было высшей формой поражения: лишение возможности потерпеть неудачу.
В лучшие дни… Кого он обманывал? В последнее время он всё острее ощущал, как сужаются его возможности — словно закрываются целые ряды дверей одна за другой. Сегодня у него даже колени подгибались от ходьбы.
И всё же вокруг него были поразительные свидетельства обратного… Бодрый шестидесятилетний мужчина пронёсся на жёлтый. Хорошо одетые пятидесятилетние вышагивали с блондинками и брюнетками (секретарши? дочери?) — бодрость не убывала, шансы оставались нетронутыми.
Апрельские мысли… Да, апрель… Снег шёл с ноября — ещё одна унылая вечность из слякоти, метелей и сырости. До такой степени, что невозможно было вспомнить ни один день с приличной погодой — и нечего было надеяться на то, что такой наступит.
Виктор стоял на углу Дандас и Янг, медленно озираясь. Пятница, надо было куда-то пойти! По магазинам… кино… выпить где-нибудь кофе, хотя не стоит бы…
Такого беспокойства он не чувствовал со дня приезда в Торонто — ошалелый от огней большого города, пьяный от предчувствия перемен. Здорово было бы снова почувствовать нечто похожее. И, не зная, где это снова отыскать, Виктор спустился в метро на Дандас.
Заметив две свободные ячейки камеры хранения, он принял первое решение. Монеты уже были в руке, когда он поставил портфель. Но прежде чем повернуть ключ, у него в голове зазвучали голоса.
(Снова на коленях, да?.. Что не так с верхней?.. Боишься, что придёт какой-нибудь болван и треснет тебя, если ты её возьмёшь?.. Да ладно, ты же первый успел…)
Но—
(— ничего!.. Ты мужик или—)
Ладно!
Он заглянул — и хлопнул дверцей. Вот теперь он влип. С секунды на секунду откуда-то из-за спины должна была начаться расплата.
Виктор ждал, подняв плечи до ушей. Но когда наконец огляделся, рядом никого не оказалось — только кассир в будке с романом.
Виктор поразмыслил; поразмыслил ещё; затем, покосившись через плечо, медленно снова открыл дверцу. Прибывающий поезд дохнул ему в волосы. В том поезде мог оказаться монстр, возвращавшийся обратно так быстро, как позволяли колёса.
Ветерок от поезда уже стал ветром.
Он расстегнул молнию сумки на несколько сантиметров…
И хотя завтра он ни за что не собирался поступить правильно, быстрота подмены его самого удивила. Он положил в карман нижний ключ, когда метро с грохотом ворвалось на станцию.
Час спустя Виктор вернулся; ещё через полчаса был дома.
3
Чёрный «Кадиллак» Дерека Коула плавно катил вдоль торонтской набережной в поисках тихого местечка. Рентгеновский взгляд, проникни он сквозь угольно-чёрные стёкла, нашёл бы расположение фигур внутри тревожащим.
Спереди лысый чернокожий с только что сломанным носом с каменным лицом держал руль, не отрывая взгляда от зеркала. Напротив него седовласый мужчина с лицом загрубевшего Джеймса Кобёрна хмуро смотрел прямо перед собой. Он поправил тонкие чёрные кожаные перчатки, затем одёрнул рукава чёрной кожаной куртки.
— Тебе удобно там, Бушет? — Саркастический смешок. Затем резкий щелчок — и Коул протянул водителю носовой платок. — Постарайся не пачкать сиденье.
Честно говоря, Бушету было далеко не удобно, несмотря на хлопчатую мягкость внезапного апрельского снегопада и величественный голос Коула. Двое с обеих сторон закинули ему руки на шею, приставив выкидные ножи к рёбрам. Он сидел на онемевших руках.
— Знаешь, — говорил Коул, — ты задал моим ребятам жару, дружище.
— Mon ami , — поправил его Бушет.
— Говори со мной по-английски.
— Alors, mangez-moi. (Тогда пошёл нахуй.)
Голова Коула повернулась. — Чарли, отрежь ему мочку уха, когда он снова выругается.
Чарли — амбал с двумя чёрными глазами — издал одобрительный звук.
— Да, задали они жару, — продолжал Коул. — Теперь у Ральфа нос — вылитый твой. А вот Хэнк — тот, что справа, — осчастливил твоим визитом своего зубного.
Хэнк зарычал, прокалывая ножом куртку Daniel Hechter на Бушете. — Ну давай, ругайся, урод. — Он обдал Бушета слюной и кровью — через пробелы, где прежде торчали жёлтые зубы.
Коул прикурил ещё один «Кэмел» и выпустил в воздух идеальное кольцо дыма, когда заголосила Клео Лейн. — Как бы то ни было, Бушет, сам ты выглядишь неважно.
Это Бушет мог ощутить и без посторонней помощи. Левый глаз затянуло плёнкой — веки полузаклеены. Зубы, кажется, все целы, но язык докладывал: несколько расшатано, верхняя губа рассечена. Никого, похоже, не беспокоило, что он заливает кровью рубашку Pierre Cardin . Правое ухо, наверное, удвоилось в размерах. Ему было несколько спокойнее от мысли, что Чарли будет резать левое.
В целом, мысленно согласился Бушет, ситуация действительно, похоже, финальная. Но надо признать, это смешно… Good Luck…
Коул вскинул густые серебристые брови. — Личная шутка, Жан-Поль?
— Ну, можно и так сказать.
Коул выдохнул ещё одно кольцо через левое плечо. — Я бы угостил тебя, — сказал он с сухой иронией, — но предпочитаю держать тебя в напряжении. — По мере того как машина катила вперёд, он продолжал мурлыкать — голос был хотя бы вдвое мягче апрельского снега. — Знаешь, никак не могу понять, какого чёрта ты сюда явился. То есть ты не Эйнштейн — слинять, задолжав мне деньги. Но ты был достаточно умён, чтобы держаться подальше. Ты неплохо устроился в Монреале, связи хорошие, ты был в безопасности. Объясни. Это уже не важно — просто хочу знать.
Бушет пожал плечами. Конец был предрешён в любом случае. Если Коул с самого начала знал свою роль, значит, он был сознательной частью той огромной силы, что привела Бушета сюда. Если же Коул ничего не знал — значит, сила действовала через него.
Бушет снова усмехнулся — на этот раз плечами губ. Куда ни кинь — всюду клин. Но самое смешное, по-настоящему самое смешное, было то, как проклятие его провело. Всё это время ему внушали, что это может случиться только дома в Монреале. Веками Бушеты жили в смертельном страхе перед этим конкретным годом в этом конкретном городе.
Конечно, проклятие посеяло в нём зерно, которое заманило его в Торонто. Но надо признать, как хитро его одурачили. Просто поднеси хрустальный шар. Good Luck Made to Measure… Real Strength in Every Stitch…
— Да, делегирование, — говорил тем временем Дерек Коул. — Спихивай на других. Это не моё дело. Мне за это не платят. Ладно, не знаю, Бушет. Наверное, я немного старомоден…
— Или просто старый?
Коул хмыкнул — низкий раскат. — Как угодно. Я имею в виду, в 1980-м много всего хорошего. Где бы мы были без «Мастер Чардж», Барбры, Долли, Бёрта, Майкла, «Биг Маков», «Далласа», «Пипл»… Ральф, — Коул вдруг указал, — вон там сверни.
