— и Вик-сан прибавил громкость. Миэко не слышала его, но чувствовала, что он вернулся в комнату.

Она услышала долгий скрип двери, потом скольжение и щелчки вешалок в движении. Потом серию движений и шорохов ткани и, снова, маленькие звуки животного. Миэко вдруг подумала, что её каратэ окажется бесполезным. Что бы ни задумал странный — это будет или очень опасным, или чрезвычайно извращённым.

Миэко всё ещё не была уверена точно в каком — когда странный позвал её по имени. Она повернулась и увидела его стоящим в трёхэлементном костюме — совершенно голым под ним — и через расстёгнутую ширинку его могучий chimbo  ревел.

И тут он бросился на неё.

xiv.

Миссис Эллиотт уставилась на стену с изумлением, потом прижала ухо к штукатурке.

Это было убийство — она была уверена. Убийство и громкий рок-н-ролл. Она слышала ужасные крики и возню. И пронзительный вопль на незнакомом языке. Бряцание кровати напомнило миссис Эллиотт о каком-то фильме, название которого она не могла вспомнить. Что-то о молодой девушке и дьяволе… гороховый суп и вращающиеся головы…

Никто не кричит вот так, если только…

Миссис Эллиотт резко села. Мысли плыли туда-сюда, потом остановились на полумысли: что сама она никогда не кричала вот так… Каково бы это было…

Тут раздался крик такой сокрушительной интенсивности, что старуха вскрикнула сама. Схватилась за сердце. Перебросила ноги за край кровати и нашарила тапки. Надела правый и наполовину левый — когда начался смех: переливы высокие и счастливые — так, как она никогда не слышала.

Миссис Эллиотт откинулась и закрыла уши.

Завтра она поговорит с мистером Уоллесом об этом.

xv.

Миэко бросила последний взгляд на дверь — торопясь по коридору. Сердце трепетало от страха и возбуждения.

Никто, никто на свете не занимался с ней вот так. Ни египтянин в Каире, ни африканец в Кении, ни швед в Стокгольме. Она никогда не видела такого chimbo . Поправка: никогда не чувствовала. Потому что у африканца он был таким же длинным, а у шведа — таким же толстым. Но ни с чем нельзя было сравнить экстраординарную твёрдость этого. Это была не плоть, а железо — горячее… И он пользовался им, как дубиной… или ножом…

Она кончила семь раз, прежде чем он присоединился к ней на восьмом — с рёвом освобождения. И тогда Вик-сан начал смеяться. И Миэко засмеялась вместе с ним — понимая, что он чувствует. В тот момент она бы осталась на ночь. Осталась бы и завтра.

Миэко нажала кнопку лифта. Механизм начал скрежетать — поднимаясь… вверх… вверх…

Падение было внезапным и пугающим. Она только пыталась помочь. В конце концов, у Вик-сана было семь раз в запасе — прежде чем счёт сравняется. Миэко распустила застёжку его брюк — скользя их до колен. Тряхнула головой — и волосы легли одеялом по всем его бёдрам. И он больше не возражал. В движении, которое никогда не подводило, она превращала свои губы в крылья, а язык — в мерцающую пытку. По внутренней стороне его бедра она начала медленный подъём. Когда Миэко добралась до его chimbo  — монстр был в огне. Она обвела языком круг вокруг пылающей головки и растянула крайнюю плоть острыми зубами. Потом крылья и язык опустились вдоль пульсирующего ствола. Он вскрикнул — ноги задрожали, и она не разочаровала его. Она медленно ввела два пальца в его маленькое ketsu  (зад). Сквозь чёрный туман своих волос Миэко слышала, как он шепчет. И инструкции Вик-сана были ясны. Миэко двигала пальцами в розовом распятии — от ногтей до костяшек до костяшек — и обратно. Она слышала, как он вскрикнул что-то голосом, которого она прежде никогда не слышала. Тогда она работала пальцами вверх, вверх — так высоко, что думала, коснётся его сердца и, пожалуй, лишится косточки. Потом вдруг всё его тело задеревенело. И — она не могла быть уверена, звучало как по-французски — он вскрикнул « Catiche! » (Педик!) Тело его стало жёстким, как у трупа… всё, кроме рук… Миэко медленно встала. Не сводя глаз с его рук, она обошла кровать. Надела лодочки. Оправила юбку. Махнула рукой на трусы. И повернулась к выходу. У двери шестёрка временно взяла верх. Вик-сан переживал какой-то странный припадок. Из горла у него шло клокотание, пока руки продолжали свою странную борьбу: правая всё ещё сжимает пиджак — чуть правее сердца… левая всё ещё держит правую — то слабея, то снова сжимаясь… Миэко прошептала: — Вик-сан? — И тут он вскрикнул одно слово — оно развернуло её на каблуках и бросило бегом за дверь.

Дверь лифта открылась с мелодичным «дин». Миэко вошла — последний взгляд назад. И дверь закрылась с жужжанием.

Ему можно было не тратить дыхания, подумала она. Его глаза сказали всё. Дикие глаза. Безумные глаза. И они кричали «Беги!»

xvi.

Повсюду вокруг него — куда ни кинь взгляд — снова всё было белым. Женщина его грёз вернулась. Белое атласное платье было поднято над бёдрами, она подняла зад ещё выше — навстречу его — толчку! толчку!  — безумным глазам.

Стены скинии рушились, расширялись и рушились снова. Теперь его ничто не могло остановить. Его бёдра были сваебоями. Его член был не чугунным — толчок!  — а нержавеющей сталью — толчок! удар!  — острой.

— Regardez , — пробормотал он.

Он услышал смех, который был не смехом — прежде чем она повернула лицо.

И Виктор задохнулся — увидев, что лица у неё нет.

А потом она сказала «Сейчас». И это было «сейчас»: исступление толчков и острых ударов, когда он кончал. И кончая — он видел свою руку, вгонявшую лезвие в матрас. Господи, как больно, как хорошо, и он смеялся, смеялся.

xvii.

Мистер Уайт изучал свои ногти — вполовину надеясь, что когда поднимет взгляд, молодой Франкль уже уйдёт. В другом углу Эл Райс сидел, побелевшие костяшки на туго скрещенном колене. Уайт понимал это чувство. Интервью шло не по плану.

— Продолжайте, — пробормотал Франкль.

— Продолжайте? Сынок, я только что, чёрт возьми, сказал вам! Прочистите уши или постригитесь. Вторник, не воскресенье. Вы опоздали на три часа. Вам нужно побриться. От вас несёт пивоварней. И выглядите так, будто ночевали в костюме.

Франкль выпрямился. Впервые за весь разговор его глаза показали хоть какую-то эмоцию. Хорошо, подумал Уайт — мы достучались. Он затянулся сигарой и надавил.

— Вы ходите с камнем за пазухой почти полгода. Ну так слушайте, Тарзан, у меня новость. Вы в другой чаще. Моей. И здесь не мышцы имеют значение, а деньги и мозги. Так что хватит вести себя как горилла — а то закончите мытьём полов.

— Étron!  (Урод!) — Франкль сел на краешек кресла. Глаза сверкнули, правый уголок рта начал дёргаться. Потом правая рука начала хватать левый лацкан.

— Не верю своим глазам и ушам! — Уайт обменялся изумлённым взглядом с Элом Райсом. — Эл, — он кивнул на дверь, — не будете ли вы добры—

Не так… Что-то было ужасно не так… Лицо Райса вытаращилось. Блеск серебра поймал взгляд Уайта. Когда он посмотрел — стремительная дуга была завершена, лезвие пригвоздило его рукав к столу. Две мысли пронеслись в его голове одновременно: как близко прошёл нож… и как важно — насколько чрезвычайно важно — держать мочевой пузырь под контролем…

Он выдернул нож из стола и протянул Франклю — тот начал плакать. Или смеяться. Или что-то между тем и другим. Колени Уайта дрожали, но голос был ровным. — Вы уволены. Прямо сейчас. Уходите. Эл, опустошите его стол, да? И закройте дверь за собой.

Когда он услышал щелчок, он вздохнул.

А потом его мочевой пузырь дал течь.

xviii.

Том принёс четвёртый «Экс» мсьё Виктора — наполовину желая, что не сделал этого. С каждым напитком его вид становился всё более décalissé  (потрёпанным). Мсьё Виктор в толстовке и джинсах?

На расстоянии его можно было принять за более маленького, более старого мужчину. Голова опущена, плечи ссутулились — он выглядел как пенсионер за двадцать дней до следующего чека. У него был обычный столик — блокнот перед ним, как всегда. Но сегодня был вторник, и что-то было не так. Том подошёл тихо, тронул выступ одного плеча. — Всё хорошо, мсьё. Хорошо. — Том решил, что почувствовал отклик. Поэтому сжал.