Дерзость поразила его. Он шагнул через улицу.
Мик-мик…
Ты думаешь, затащишь меня туда с тем, что над моей головой?… Ça te prends du temps à te dégreener, 'ti-gars… (Ты ещё не обсох за ушами, мальчик…)
Чик-чик…
Виктор подошёл к цепи. Он по-настоящему и не планировал, но с той секунды, как обернулся — или был повёрнут, — он с трудом помнил план… если таковой когда-либо был…
Впрочем—
(Écoutez…)
— он не Бушет… Вот что надо помнить… C'est dans le très cela… Бушеты были убийцами…
(Absolutement…)
Мик-мик… Громкий злобный звук клаксона… Клаксон!… Виктор почувствовал, как кулаки сжались в огромные кувалды…
Chien sale… Я тебя не боюсь… Считай себе мистера Билча, если хочешь… Дело в том, что я чувствую себя сильным… Мои ноги — огромные чёртовы пружины… Я чувствую — что могу летать…
Ещё один долгий гудок клаксона.
И совершенно блестящая вспышка: план настолько безумный, настолько дерзкий… Но Виктор теперь был далеко не один. Он и присутствие внутри него были едины. И сила была вся — гром и свет. Он мог по-настоящему покончить с этим… и выжить, чтобы иметь всё…
(Ты и я, детка…)
На самый верх…
Два мика.
Кашель.
Рычание.
Рёв.
(Maintenant…)
Клаксон.
— Иди ты. — Виктор перешагнул через цепь. Остановился лишь один раз — чтобы подобрать угловатый камень размером с ладонь.
Он держал курс ровно, по центру — несколько метров пространства между ним и помесячниками и громадными фонарными столбами, плевавшими тенями, а не светом.
Тыл «Брасс Рейл» точно отмечал середину пути. И точку невозврата. Потому что его следующий шаг задел невидимую растяжку, закреплённую для атаки.
Сначала пришёл свет — потом дальний. Он почти слышал их — визжащих, требующих клаксон. Тот ответил: дьявол в клетке, рычащий «Вперёд!» А потом шины — взвизгнув — тысячи диких зубов, спущенных на пир гравия.
На мгновение Виктор замер. Достаточно долго для раздробленной вспышки: ещё было время бежать… за ту машину… за тот столб… Две тонны орущего металла в огне действительно неслись на него, и кто засмеётся, если он—
(Fuck dat!)
Виктор проглотил слюну и панику. Он мог иметь всё, всё — если только был сейчас достаточно силён и отказывался бежать…
— Давай!
И он начал бежать — впервые в жизни прямо вперёд. Это было абсолютным безумием, конечно: никакой возможности рассчитать скорость или расстояние до машины. Только инстинкты могли—
— Спаси меня!
Последние шесть шагов он спринтовал. Прыгая, он был уверен, что с хронометражем плохо — на шаг раньше, на шаг позже, ровно столько, чтобы всему положить конец. Как вышло — хронометраж был идеальным. Он приземлился левой ногой на капот — и, с броском камня в лобовое стекло, отпружинил от крыши.
Когда прыгал — слышал визг; когда летел — скрип; когда приземлялся, скользя, — звуки, сопровождавшие столкновение: мнущийся металл, бьющееся стекло и крик, какого он ещё не слышал.
Виктор рванул на колени. Смотреть не было нужды — он знал. Сквозь разорванные пятна костюма сочился красный огонь. Его ладони были жестоко содраны. Шея — в лучшем случае будет болеть несколько дней. Но хуже всего была тошнота. Казалось, его сейчас вырвет чем-то немыслимо мерзким.
(Awaille!)
Он встал на ноги. Немного пошатнулся. Задохнулся. Врезавшись в фонарный столб передом, «Чарджер» был так же неподвижен, как любая тень на парковке.
(On a pas d'temps à parde!) (Некогда терять время!)
Виктор крепко взял рукоятку и поковылял к обломкам. С десяти метров он различил ссутуленную фигуру британца. С пяти — голова запрокинута жутко, будто сломана шея. С трёх — непристойная ухмылка и левый глаз, наблюдающий за ним.
— Слушай, Вик, помоги, — сказал монстр. — Мы, кажется, — чёртовски застряли. — Переднее сиденье заклинило, прижав его к рулю, — скрюченного, как куклу.
— Tiens, te revlà, toué. (Ну, вот ты снова здесь.)
— Думаю, у меня рука сломана, Вик. Не могу двинуться.
— Grosse corvette, p'tite quéquette. (Большая машина, маленький хрен.)
— Что-что, мейт? Ты говоришь по-французски? Я всегда восхищался французами.
Рту Виктор не уделял никакого внимания — просто болтающаяся пара губ. Страх, le grand boulshiteur (великий лгун), работал сверхурочно. Он сосредоточился вместо этого на глазе. Слова были слащавыми, трусливыми; глаз — высокомерным, ненавидящим. Слова были скользкими, смазанными низким коварством; глаз — сырым и яростным. Слова говорили: Ну же, пожалуйста, выпусти меня ; глаз говорил: Я тащил её с криком несколько кварталов, уродливый маленький педик.
— Давай, парень. Легко. Я никогда не хотел тебя обидеть.
Глаз говорил: С криком… с криком несколько кварталов… тащил со скоростью сто километров в час за её красивые иссиня-чёрные волосы…
Виктор сжал рукоять, пока пальцы не стали её частью. Он выдвинул лезвие на сантиметр, на два из ножен, на три — прекрасно понимая, на четыре, что никогда на это не способен, на пять…
— Осторожно теперь, мейт. Они сейчас будут.
Глаз повторял: С криком…
Четыре сантиметра, пять — даже если он никогда…
— Кто-то смотрит. Точно, мейт. Вон там — в одном из окон.
Глаз говорил: За её иссиня-чёрные волосы…
И тут глаз подмигнул — или, казалось, подмигнул.
И это было последнее, что он сделал.
Потому что Виктор уже извлёк лезвие — думая при этом: Как странно, что если Бушеты—
— Мы убийцы!
И вонзил нож по самую рукоять в глаз.
9
Входная дверь была заперта на два замка и на цепочку, под ручку подпёрт стул. Ванная тоже была на засове.
Виктор сидел — голый и дрожащий — на новом дубовом сиденье, локти сложены на коленях. Он не шевелился несколько часов. Казалось, его снова вырвет. Но сначала надо было разобраться с этим.
Никто его не видел — он был уверен… Несколько пьяниц на Парламент-стрит, несколько занятых шлюх… Правда, он задержался в баре допоздна… Ну и что?… Если они вообще опознают британца, то никогда не свяжут его с Вивви… А если свяжут — никогда не выйдут на Виктора…
(Absolutement… Верно…)
Виктор издал тихий звук, съёжившись от вспышки: все когда-либо виденные им полицейские сериалы свернулись в один — с копами, техниками, репортёрами, людьми, которых он едва знал, людьми, которых никогда не встречал, — связанными в цепь, неотвратимо ползущую. И обматывающуюся вокруг его шеи.
— Я даже не думал! — завыл он. Просто схватил нож… Просто сделал это… Просто почувствовал, как глаза стекленеют… костяшки хрустят вокруг рукояти… Просто почувствовал ненависть и сделал это… слова всё ещё гремят в ушах: Бушеты — мы убийцы…
(Écoutez…)
— Заткнись! Заткнись!
Виктор прижал пальцы к вискам, сдерживая пульс. Идиотская полумысль смутно мерцала сквозь грохот — он не хотел её упустить. Он прижимал пальцы, сосредотачивался, тянулся. Мерцание медленно разгорелось.
Костюм всё это время спасал его — именно для этого… Теперь превращение…
Теперь…
Теперь настоящий удар начался: хор кувалд, бьющих в такт, — сносят стены.
Виктор рухнул на колени, потом на локти — слёзы жгли щёки. — Ну же, ну же, — плакал он.
(Что-что, mon ami — encore?)
— Что значит 1880!
Следующий удар, пожалуй, поверг бы его, но Виктор полностью сосредоточился на том, чтобы встать на колени… только на колени… потому что это было необходимо… чтобы действовать решительно… пока он не передумал…
(Encore!)
Необходимо!… Необходимо!… Виктор схватил дверную ручку обеими руками для опоры… Необходимо!… Это было—
(Encore!)
— необходимо!… чтобы видеть путь сквозь удары… за дверь… через коридор… в спальню…
(Encore!)
