Белокурая официантка поставила «Экс» — тепло ему улыбнувшись.
— Сдачу себе, — сказал он.
— Спасибо, лав.
Виктор встретил её взгляд, прикованный. — Что вы только что сказали?
— Ну, я просто сказала «Спасибо, лав». Прошу прощения за это. Моё канадское произношение—
Но Виктор уже спускался по ступенькам — «Экс» в основном у него на коленях. «Битлы» были правы. «Лав» — это всё, что было ему нужно, чтобы запустить эхо двух других маленьких слов. Тот, кто звонил, прежде говорил «мейт» — но на этот раз произнёс это как «майт».
Значит, всё-таки он… Вэнс вернулся…
7
Три портных отказали ему: двое — из принципа, один — из уважения к костюму от Блейка Тоби. Четвёртый согласился: пятьдесят долларов, три дня. Виктор сказал: в полдень в пятницу. Китаец отказал. Виктор сказал, что заплатит восемьдесят.
— Плятница , — сказал китаец.
Виктор примерил пиджак в подсобке. Застегнул пуговицы. Никакого выступа. Сел. Никаких помех. Встал перед зеркалом и расстегнул пуговицы. Встряхнул кисть и плечо. Помедлил. Потом двинулся стремительно, точно — выхватив нож из ножен, которые портной вшил в пиджак. Кожа была наклонена под подкладкой, под нагрудным карманом; строчка была невидимой. В ножнах нож легко доставался — и был совершенно незаметен. Китаец сделал хорошую работу.
И знал об этом. Он стоял у дешёвой цветастой занавески, хитрая улыбка расползалась по золотым зубам.
— Какой нозик? — сказал он.
Виктор задавал тот же вопрос в «Геркулес Саплайс». Продавец ответил с подмигиванием. Врачи называли его «для вскрытия трупов», но партизаны тоже его любили. С лезвием двадцать сантиметров и рукоятью десять — нож был быстрым и бесшумным.
Виктор сказал китайцу: — Это докторский нож.
— А, значит, вы доктолл .
(Жжжжжжжж…)
Он разгладил пиджак поверх ножа. — Нет, я им пользуюсь на моём докторе, если он берёт лишнее.
Портной пересчитал стоимость. — Только шестьдесят доллаль . Я ошибка сделал. Извините .
Виктор оставил ему за компанию свой пиджак Hechter — аналогичное оснащение к среде.
В этот момент он чувствовал готовность к чему угодно.
При небольшой — самой небольшой — удаче…
Пятница миновала… Суббота… Воскресенье… День за днём ощущение росло: то, что должно было случиться, должно случиться сегодня, сегодня или уж точно завтра. Он слышал, как прибой плещется у берега, и рёв волн сразу за ним. Одну секунду — ничего; в следующую, когда он обернётся…
Но всё равно ничего не происходило.
Тишина давила на Виктора, и его осторожность принимала изобретательные формы. От долгого уикендного дозора — с ножом в руке у окна — он перешёл к лабиринту проверок и перепроверок по мере того, как шла неделя. Шёл быстро, озираясь по сторонам, голова моталась влево-вправо, как у невротического голубя. Когда позади ускорялись шаги — он оборачивался резко, рука на рукояти. Он изобрёл особое ночное шарканье: с параноидальным поворотом через каждые девять-десять шагов — замаскированным под поиск автобуса. Дома ходил по лестницам, избегая рисков лифта. Рассчитывал время передвижений на работе, чтобы не оставаться одному в коридорах. Менял туалеты как попало — то этажом выше, то ниже… сидел на обеде, спиной к стене… подумывал о завещании…
День за днём меры предосторожности становились всё отчаяннее и нелепее; нелепее и омерзительнее; иногда — всё это сразу. И Виктор не мог сказать, что беспокоило его больше — исчезновение льва или крысиная жизнь в укрытии.
А что если — просто что если — ради аргументации… 16-, 17-, 1880…
(Ох, нон, вот снова…)
Нет, подождите… Просто предположим… Скажем, было — ну, знаете, — проклятие…
(Mon vieux, ты послушаешь голос разума?… Забудь об этих фотографиях… Проклятие, не проклятие — факт остаётся: ты — ВИКТОР ФРАНКЛЬ… Что это имеет к тебе отношение?… Что это имеет к нам отношение?… Да Бушеты были убийцами — остальные Бушеты…)
Но та девушка в Монреале…
(Эта грёбаная guidoune пыталась меня убить!)
Правда?
(Ну, она назвала меня педиком!)
Наглость какая!
(Absolutement… Relax… Это 1980-й год…)
День за днём прибой плескался о берег. Пока в пятницу он не обернулся — и волна ударила, как гигантская стена. На его столе стояли дюжина роз и напечатанная записка: «В любой день. В любую ночь».
Подписано — без сомнения — «В.»
Но в пятницу вечером ничего не произошло.
Ни после работы…
Ни после зала…
Ни во время десятичасового шарканья в «Ред Лайон»… прокладывая путь сквозь пьяниц и шлюх в волшебном костюме от Блейка Тоби… сила бурлила в нём… уверенность, что на этот раз…
Ни в полночь по дороге домой — слова блондинки звенели в ушах ( «Знаешь, ты выглядел как очень приятный парень. И я бы пошла с тобой, если б ты спросил. Но не подкатывай ко мне в своём костюме, как какой-то солидный бизнесмен, спрашивая, не хочу ли я трахнуться и провести лучшее время своей жизни. Проваливай!» )…
Ни после ухода китайской проститутки — самых быстрых пятидесяти долларов за ночь в одной руке… в левой — она промокала семя с губ…
Ничего не случилось в субботнее утро в «Ле Селект Бистро»…
Но что-то явно вот-вот должно было. Потому что вернувшись в полдень, он нашёл под дверью записку. В ней значилось: «Ше Муа (Домой). Полночь. Приди один, любимый, пожалуйста».
Виктор мрачно кивнул. Хорошо…
Теперь надо было действовать.
8
Была суббота вечером в «Ше», почти полночь, и провал сегодняшнего контакта означал провести воскресенье в одиночестве. Напитки посылались от столика к столику, взглядами обменивались, бокалы поднимались.
Виктор стоял спиной к стойке, ноги прочно расставлены. Он почти не шевелился, чтобы поднести бокал к губам, но глаза его двигались. Время от времени они задумчиво останавливались на одном из столиков перед ним. И он в свою очередь оказывался объектом блуждающего взгляда.
Полночь миновала… 12:30… 1:00… Связи ночи установлены, толпа начала редеть. Виктор заказал ещё «Экс» — его собственная связь где-то ждала во тьме.
1:15… Спокойно…
Последний заказ… Завсегдатаи допивали свои последние шансы, бутылки выхватывали официанты, выпроваживая их за дверь.
В 1:50, когда он закрывал «Ше», Хейден-стрит была тихой и тёмной — узкая улица с односторонним движением, спешившая никуда. Виктор мерил шагами перед баром, останавливаясь, чтобы прикурить «Голуаз» под единственным работающим уличным фонарём.
(Тихий прохладный жжжжжжжж и серия щелчков…)
Виктор отступил от фонаря.
(Верно…)
Справа была парковка, мимо которой он проходил по дороге сюда. Примерно двадцать семь на сорок пять метров и тёмная, как гробница. Два фонаря справлялись с работой четырёх — и второй уже угасал. В ряд стояли три машины, принадлежавшие официантам: «Фольксваген», фургон и разбитый белый «Катлас».
Всё могло быть… Теней, бог знает, хватало, но—
(Жжжжжжжж…)
— он был уверен: там ничего нет.
(ЩЁЛК! ЩЁЛК!)
Внезапно его пробрал холод. И — в другое время Виктор, возможно, хихикнул бы — это было так нелепо — у него на затылке встала дыбом шерсть.
Он обернулся — к другой парковке, тянувшейся через улицу до Чарлз. Море тьмы под охраной своего собственного флота теневых фигур: громадные фонарные столбы — все погашены… ряд машин-помесячников, выстроившихся вдоль штакетника… заблудши, не успевшие уехать до того, как подняли цепи…
Виктор решил, что никогда не видел такого тёмного и мрачного места. Как будто в подтверждение, далеко через всю парковку пара фар мигнула. Включилась, потом выключилась — сериями по два. Мик-мик… Чик-чик…
(Жжжжжжжж
ж
ж
ж
ж…)
