где он это сделает… по-настоящему сделает… прежде чем костюм сделает его…
(Encore!)
Виктор поставил чемодан на кровать. Рядом с чемоданом он положил стопку книг в твёрдых обложках о коллекционировании и пару серебряных подсвечников. Укладываться было не так трудно, в конце концов. Когда он увидел, какой настоящий ущерб был нанесён костюму, он почувствовал почти облегчение. Удар затихал. Пульс растворялся. Не было нужды сопротивляться. Он расслабился. Закурил «Голуаз» и изучал костюм: явно — не подлежит ремонту. Его гибель выходила за рамки зияющих дыр на локтях и коленях. Тысяча мелких порезов и ссадин простиралась от лацканов до манжет. Выжил только жилет.
Виктор сложил брюки — точнее, чем когда-либо — и уложил в чемодан. Потом пиджак — точно. Точно. Он сложил жилет с такой же точностью и положил поверх пиджака. Потом отступил, чтобы осмотреть свою работу. Возможно, даже сказать несколько слов.
(Старый друг…)
О нет, только не это… Хватит… Эта дрянь уйдёт сегодня утром… Прямо сейчас…
Он двигался решительно. Вокруг костюма уложил книги. Сверху положил подсвечники. Закрыл крышку, потом обернулся за ключом.
(Un moment…)
Ни за что.
(Посмотри сюда…)
Иди ты.
(Regardez!)
Виктор услышал двойной щелчок. Когда обернулся — увидел, что крышка сама по себе раскрылась. Внутри всё было в порядке — ещё и места было с запасом сверху, всё сложено точно.
Жаль всё же насчёт жилета… Ни малейшего повреждения…
(Oui…)
В жилете он всегда хорошо смотрелся…
(Regardez…)
Виктор сдвинул подсвечники. Развернул жилет так же точно, как сложил его несколько минут назад. Поднял перед собой и улыбнулся.
И тут у него родилась идея.
6:30. Бодрое сентябрьское утро. Виктор в длинном синем пальто, серой клетчатой кепке в университетском стиле и перчатках, скрывавших сырые забинтованные руки. В квартале позади — цок-цок-цок-цок конного полицейского. Прямо впереди — красная будка «Сан» с красными же заголовками: КРОВАВОЕ УБИЙСТВО!
Колени Виктора задрожали, когда он проходил мимо — цок-цок-цок-цок эхом по пустой улице. Он чувствовал комок шерсти в горле, ледяной гвоздь в груди. Чемодан тоже начал трястись. Он поднёс «Голуаз» — и обнаружил, что та выскользнула сквозь перчатку. Цок-цок-цок-цок. Цок-цок-цок-цок. Всадник смотрел прямо на него — из-за зеркальных очков.
Но что тут было видеть? Опрятно одетый добропорядочный гражданин… на рассвете… на сомнительной улице… с потрёпанным чемоданом… Думай!… Едешь на автовокзал… в поездку…
ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК! ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК!
О, господи, ты смотришь прямо сквозь меня… Всё написано на моём лице… всё, что я есть, всё, что я сделал…
Было немыслимо, что глаза за этими очками прямо сейчас не читали его мысли. Ему хотелось опустить взгляд — но он не мог. Они были сцеплены, и он был бессилен. Мысли понеслись неудержимо.
Доброе утро… Скажи доброе утро… Раз-два — застегни обувку… Я это сделал, слышишь?… Я убил его…
ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК! ЦОК-ЦОК-ЦОК-ЦОК!
Доброе утро… Доброе утро… Это я…
ЦОК-ЦОК-ЦОК—
— Доброе утро! — окликнул офицер. Губы Виктора беззвучно повторяли слова, пока всадник улыбнулся и процокал прочь.
В 7:45, на полпути к Островам, Виктор выбросил чемодан за борт. Падение было чистым. Чемодан затонул в секунду. И никто ничего не заметил.
Теперь оставалось одно: отныне ему придётся быть осторожным. Осторожнее, чем когда-либо прежде. Ему понадобится вся сила, какую он сможет собрать, и вся удача, какую удастся поймать.
КНИГА СЕДЬМАЯ
1
Dans le temps.
— Dans le temps , — повторил он.
Dans le temps comme dans le temps.
Кассета раскручивалась: «Жуаль за шесть лёгких уроков». Виктор сидел у окна и наблюдал, как листья кружатся и вьются снаружи. Учебник лежал закрытым на коленях. Пока попугайничал — сжимал эспандер, зажатый между бёдер.
Chus le même d'hier.
Я есть… Я и вправду есть… тот же…
Он сидел на краю шезлонга, внимание уплывало к постерам на стене: Комплекс Десжарден… Пляс Виль-Мари… Старый рынок Бонсекур… Пляс Жак-Картье… Воспоминания, дорогие воспоминания…
Если бы только ему удалось—
Только удалось—
Держись!
Сентябрь уже прошёл, и первые недели октября. Убийство откатилось с первой полосы «Сан» до случайной заметки на шестой странице. И с каждым днём шансы улучшались.
Это просто—
Никто точно не знал, как Они работают… С самого начала он представлял себе, как они забрасывают огромные сети, возвращавшиеся полными фактов и улик, терпеливо рассортированных клерками-рыбаками по аккуратным стопкам, потом переправленным в центральный компьютер, который прочёсывал всё это в поисках главного улова: Виктор Франкль — с крючком, пробитым сквозь губы…
Если ты проскользнул сквозь сеть их логики — тебя насадят на какую-нибудь нелепую случайность. Однажды тебя остановят за переход на красный свет, и через некий таинственно сложный процесс будет сделана первая маленькая связь…
О, было сотни — тысячи! — способов, которыми его могли поймать… поймать в ловушку… заставить хитростью признаться…
Если он не будет осторожен на работе…
Если не будет осторожен на улице…
Если не будет очень осторожен… чтобы не казаться осторожным…
Кто угодно мог задуматься… кто угодно… где угодно…
Нужен был полный контроль — не только над тем, что он делал, но и над тем, что думал… Тёмные мысли, казалось, приходили ниоткуда: странные, опасные, вышедшие из—
Под контроль…
Это нервы и ничего больше… непрерывное напряжение от того, что ты выглядишь расслабленным…
Виктор сидел на краю шезлонга, смотрел в окно и сжимал эспандер — снова и снова.
— Fou comme la marde , — повторил он. (Сумасшедший как дерьмо.)
В квартале к северу на Джарвис «Ред Лайон» уже шумел. Сквозь машины и деревья и вьющиеся листья Виктор различал «сад». Студенты были внутри этим вечером — и Мисс Добродетель была там вместе с ними.
— Иди ты.
Виктор сжал со всей силы.
Ещё десять недель… всего десять… Держись… Торопись, 1981-й…
Субботнее утро.
— Monsieur Victor, comment ça va? — Том, молодой французский официант, поставил первый дневной капучино. — Что-нибудь ещё?
— Пока нет. — Виктор проводил взглядом уходящего парня. Он был не последним из достоинств «Ле Селект Бистро». Кофе был восхитительным. Атмосфера — истинно монреальской: барные скатерти в клетку, папоротники, свечи и тихий джаз из потолочных динамиков. А Том всегда был готов слушать слабый жуаль Виктора. Квебекцы были такими — особенно мужчины…
Не «привет, как дела», а Comment ça va … лёгкое касание плеча и время ответить…
Он правда был красивейшим парнем…
Виктор открыл чёрный кожаный блокнот и снял колпачок с ручки. Вытряхнул «Голуаз» из пачки и, постукивая ручкой по столу, поджёг сигарету «Зиппо». Поразмыслил долгую секунду, потом написал утреннюю первую запись кодом.
Лгр. Зжм. Жж. Слзы.
Он решил, что это достаточно зашифровано. Если Они каким-то образом найдут журнал — зубы сломают прежде, чем взломают код. Они были хороши — но настолько хороши?
Виктор откинулся в кресле — слова отзеркалились в образ, дёрнувшийся и ожививший: Лагерь… Зажим… Жужжалка… Слёзы…
Виктору было десять лет — в летнем лагере. У него развилась почечная инфекция, и он не мог контролировать свой мочевой пузырь.
Уборная была далеко от корпуса, путь плохо освещён. Боясь темноты, он на цыпочках пробирался к кровати вожатого несколько раз за ночь.
Однажды ночью вожатый схватил его за воротник: — Разбудишь ещё раз — ты мёртв.
На следующую ночь, когда он проснулся, Виктор вспомнил угрозу. Он крепко скрестил ноги, правую руку зажав между бёдер, и проспал в этой позе. Утром проснулся в луже мочи.
