Та дура начинает развёртывает свою линию защиты совершенно не ту, и не там где нужно:

— Директор, — голос матери звучит почти спокойно, но в нём сквозит сталь. — Моя дочь… у неё есть проблемы. Мы работаем с психологом…

Брат Сон Джэ бледнеет и оседает на диване. Все внимание переключается на него и я успеваю прошептать матери сквозь зубы. Заткнись

Она затыкается как по возшебству и дальше сидит уже просто плотно сомкнув губы.

— У нас поступило заявление о насилии и харасменте анонимно. Вот эти двое подтвердили акт и выступает свидетелями.

Директор делает паузу, обводя нас тяжелым взглядом:

— Нам сказали, что Сон Джэ приставал к вам и вёл себя неподобающе. Что он увёл вас насильно к себе домой, где совершил действия сексуального характера.

В кабинете повисает звенящая тишина. В этом утверждении даже нет лжи, если не вдаваться в детали. Он действительно лизал насильно, и не раз. Он не выходил из комнаты, пока не достигал своего, даже когда я говорила, что мне больно. Вся эта «система», все его речёвки и слезы были формой принуждения, которую я позволяла до определенного момента.

Я чувствую, как на меня смотрят все: мать, чьи глаза полны холодного ужаса; Сон Джэ, который перестал дышать; его брат, который смотрит в пол, молясь, чтобы этот кошмар закончился.

— Это правда? — директор подается вперед, глядя на меня через стол. — Сон Джэ принуждал вас к действиям сексуального характера в своем доме?

Сон Джэ даже не поднимает головы. Он съёжился, вжавшись в кресло — преданный своими же «друзьями», брошенный в эпицентр скандала, который он не может контролировать. Он не ждёт от меня помощи; он знает, что всё, что было между нами, не соответствует термину «нормальные» отношения. Он просто молчит, уставившись в пол, принимая свою участь как данность.

Моя мать прижимает ладонь ко рту. В её глазах — не сочувствие, а чистый, незамутненный ужас. Теперь она окончательно уверена: со мной что-то не так. Её «психопатка»-дочь сейчас стоит перед директором и собирается подтвердить самые грязные подозрения, не испытывая ни стыда, ни истерики. Для неё это подтверждение диагноза, который она так боялась услышать от психолога.

Я спрашиваю:

— Что? Что за действия сексуального характера?

— Он вас трогал?

Я пожимаю плечами.

— За руку считается?

— Только за руку?

— Ну, трогал в смысле руками? Ну да, только за руку схватил. Дёрнул. Повёл домой. Дал упаковку колготок — я открыла ранец, вытащила упаковку колготок, потом несколько раз извинился. А вот, в принципе, и всё.

Сон Джэ идёт следом за мной после уроков. Мы заходим в дом, и, прежде чем мы успеваем что-то предпринять, я вижу туфли мамы у входа. Сон Джэ пытается выйти, но уже слишком поздно: она выглядывает в коридор, видя нас двоих.

Мы не разговариваем. Мать просто механически накладывает нам обоим еду. Сон Джэ давится и не смотрит ни на меня, ни на мою мать — он не знает, как объяснить ситуацию, а мать боится спросить.

Я иду в свою комнату, и Сон Джэ ничего не остаётся, кроме как пойти следом. Моя дверь защёлкивается. Я снимаю с себя бельё, а он смотрит затравленно мне в глаза.

— У тебя мать за стенкой!

Я показываю на стену из звукопоглощающего материала — маленькие серые шипы. Я сажусь, раздвигая ноги; он подходит, буквально валится на колени, тянет меня за ноги к себе, опрокидывает и пристраивается лицом между ног. Работает в два раза усерднее, чем обычно. Я пытаюсь сопротивляться, но это невозможно. После — снова презерватив, снова он сверху. Он кусает губы, жмурится, морщит нос, но в итоге всё равно стонет в голос, начинает хныкать и всхлипывать.

И, если быть честной, эта дурацкая дорожка пенополиуретана на стене — просто украшение, никакой функциональной нагрузки оно не несёт. Естественно, мать всё слышит. Но ассоциации в её голове — совсем без сексуального подтекста. Она так пугается, что начинает долбить в дверь.

— Я принесла десерт! — кричит она через дверь, а у самой срывается голос.

Я открываю. Она заглядывает в комнату поверх моей головы и видит бледного как мел Сон Джэ, вытирающего слёзы и судорожно вздыхающего. Он вяло улыбается и заторможенно машет рукой, потому что так и не успел кончить. Мне становится смешно.

Глава 6.

Со следующего дня всё меняется. Сон Джэ подходит к моей парте и долго, изучающе смотрит на меня. Его руки, такие обманчиво нежные, действуют твердо: он вынимает меня из-за парты, усаживается, широко расставив ноги, и просто плюхает меня к себе на колено.

— Видишь? — он кивает в сторону двух парней, тех самых ублюдков из кабинета директора, которых его дружки держат за руки. — Какая у меня верная сучка. Не то что эти два гондона.

Он смачно плюет на каждого из них. Атмосфера в классе мгновенно становится удушающей. Сон Джэ аккуратно стягивает резинку с моих волос, пропуская пряди сквозь пальцы, и с досадой отворачивает моё лицо от себя.

— Так тоже ничем не лучше, — цедит он, разглядывая мой профиль. — Хоть налысо тебя брей. Хочешь, обновим твой имидж, «крысиный хвост»?

Он целует меня — медленно, напоказ, прижимая к себе так, что ребра ноют. Но его губы сегодня не мягкие, они холодные и требовательные. Он резко, почти болезненно отстраняется, запускает пальцы под блузку, бесцеремонно шаря там на глазах у всего класса, и выдыхает в самое ухо:

— Нравится?

Он грубо сгоняет Чин Сока с соседнего места и усаживается рядом. С этого момента Сон Джэ становится моей тенью. Он таскается за мной весь день, орет всякое дерьмо, лапает прилюдно, нарочито нарушая все границы. Он не переходит ту самую черту, после которой учителя обязаны вмешаться, но этого достаточно: меня начинают сторониться. Все. Теперь я — «собственность Сон Джэ», а к его собственности прикасаться опасно для жизни.

Теперь они не уверены, было ли что-то в его доме на самом деле, но зато они уверены, что теперь — точно будет. Сон Джэ настигает меня в туннеле-арке, где эхо превращает каждый звук в угрозу. Со мной — стая «гонцов», которые застывают словно после титров to be continued.

Сон Джэ видит их, и в его глазах вспыхивает нездоровый азарт. Он сбрасывает свой тяжелый рюкзак прямо мне в руки и тут же перехватывает запястье, не оставляя шанса на побег.

— Куда это ты без меня собралась? — бросает он, и в этот же миг его холодные пальцы бесцеремонно заползают под мою блузку снизу, впиваясь в кожу на ребрах.

— Извините, у нас дела, — добавляет он, обращаясь к ребятам через плечо.

Он резко разворачивается ко мне, грубо вдавливает пальцы в затылок и впивается в губы. Это не поцелуй, это захват — он накрывает своими губами почти половину моего лица, подавляя, лишая возможности дышать. Он не дает мне даже дернуться. Затем так же резко отстраняется, кривит рот в остекленевшей улыбке и проводит длинным, влажным мазком языка через всё моё лицо — от щеки до самых губ.

Мои руки всё еще заняты его рюкзаком, но он перехватывает мою ладонь и с силой прижимает её к ширинке своих брюк, заставляя пальцами чувствовать, как он напряжен до предела.

— Видишь? Дело не терпит отлагательств, — шепчет он, и в его голосе слышится болезненное, лихорадочное нетерпение. — Давай, ускоряйся, пока я не перегорел.

Ребята срываются с места и валят прочь — это уже не типичный школьный харассмент. Это слишком «сухо», слишком интимно и слишком страшно. В воздухе зависает ощущение того, что сейчас произойдет нечто, выходящее за рамки дозволенного.

Стая гиен рассасывается, стоит нам остаться вдвоем. Сон Джэ подхватывает оба рюкзака — свой и мой — и тяжело вздыхает. Мы идем молча, и этот звук рюкзаков, бьющихся о ноги, кажется оглушительным в пустом туннеле.

Внезапно он резко сокращает дистанцию. Его поцелуй — это сплошной напор, почти на грани боли, но стоит мне ответить, как вся эта жесткость мгновенно выветривается. Его губы становятся мягкими, почти ватными, словно он только что лишился опоры. Он теряется, оседает внутри этого поцелуя, а его пальцы — неожиданно цепкие, почти отчаянные — находят мой мизинец и сжимают его так, будто это единственный якорь, удерживающий его в реальности.