Я чуть не уронила лопатку. Мама тихо сказала:

— Тонко.

Галина Петровна шумно поставила чашку.

— Вам лишь бы гадости говорить. У Игоря всё прекрасно. Он семью обеспечивает.

Я посмотрела на неё так спокойно, что самой стало страшно.

— Правда?

Повисла короткая пауза. Тётя Лида отложила вилку. Мама выпрямилась ещё сильнее. Римма Степановна даже не моргнула — чуяла скандал профессионально.

— А что ты имеешь в виду? — медленно спросила свекровь.

— Пока ничего, — сказала я. — Просто интересуюсь, откуда у всех такая уверенность.

Она отвела взгляд первой. Вот и отлично. Тем временем во дворе развивалась параллельная пьеса. Позже, со слов Матвея, я восстановила картину почти поминутно.

Сначала дед повёл мужчин смотреть новый мангал, который «сам доработал», хотя доработка, судя по описанию, состояла в том, что он прикрутил к нему металлическую пластину и теперь называл это инженерной мыслью. Потом Денис попытался открыть бутылку вина штопором, сломал штопор и был морально унижен. Потом Игорю кто-то позвонил. Он отошёл к яблоне. И вот тут началось интересное.

Барон, старый пёс соседа, который до этого лениво дремал у забора, вдруг поднял голову и зарычал. Видимо, определил по запаху моральную нестабильность объекта. Жозефина, заметив общее оживление, метнулась туда же. Матвей с двоюродными братьями полезли следом — конечно, тайком, конечно, «просто посмотреть». Игорь стоял спиной к дому и говорил в телефон тихим, раздражённым голосом:

— Я сказал, не сейчас… Нет, сегодня точно не могу… Марин, не начинай…

Вот и имя. Марин. Без всяких «консультаций». Чисто, просто, как гвоздь в крышку приличий.

Матвей потом клялся, что сам бы ничего не понял, но в этот момент Жозефина с боевым визгом кинулась Игорю под ноги, запуталась в его брючине, Барон громко гавкнул, а дед, шедший с тростью через двор, услышал только последнюю фразу:

— Я сам решу, когда скажу жене!

После этого, как выразился мой сын, «взрослые резко перестали быть скучными».

Когда я вышла во двор, там уже был не юбилей. Там был театр. Причём не психологическая драма, а такой насыщенный провинциальный трагифарс, где крик, трость, собака и семейная честь участвуют на равных.

Игорь стоял возле яблони с телефоном в руке и выражением лица человека, который очень хотел бы перемотать назад последние сорок секунд. Дед напротив него опирался на трость и смотрел так, будто лично застал измену Родине. Барон лаял у забора. Жозефина носилась вокруг, возбуждённая общим уровнем скандальности. Денис делал вид, что его здесь нет, но стоял в первом ряду. Матвей и ещё трое детей торчали из-за садовой скамейки с тем священным восторгом, который бывает только у детей на грани запрещённого зрелища.

— Это что здесь? — спросила я.

Дед резко повернулся ко мне.

— Вот! Хозяйка пришла! А ну-ка, повтори ей, что ты там решать собрался!

— Деда, не начинай, — процедил Игорь.

— Я не начинаю. Я продолжаю воспитательный процесс, который, видимо, когда-то был досадно прерван.

Я перевела взгляд на мужа. Он побледнел. Совсем чуть-чуть. Но я заметила.

— Кто такая Марина? — спросила я.

Тишина. Из дома на веранду уже высыпали женщины. Даже соседка Римма Степановна вышла, вытирая руки о фартук, хотя официально уходила ещё полчаса назад.

— Алина, — начал Игорь, — ты сейчас всё не так поняла.

Женщины мира, если нас когда-нибудь сведёт в общий зал и разрешат выбрать фразу, которая бесит сильнее всего, мы единогласно вручим корону этой.

Ты всё не так поняла.

Конечно. Не так услышала. Не так увидела. Не так сложила документы, суммы, имя любовницы и физиономию мужа, который прямо сейчас выглядит как человек, у которого срочно сломалась легенда.

— Ну да, — сказала я. — Наверное, Марина — это новый налоговый режим.

Дед грохнул тростью по земле.

— Я так и знал! Вот чувствовал! Гладкий ходит, лоснится! Я ж не слепой!

Галина Петровна всплеснула руками.

— Папа, замолчите немедленно! Что вы несёте при детях!

— А чего при детях? Пусть знают биологию! Кобель он и есть кобель!

Дети восторженно притихли.

Матвей потом ещё долго вспоминал, что это был лучший юбилей в истории.

Игорь сделал шаг ко мне.

— Алина, давай не здесь.

— А где? — спросила я. — В нотариальной конторе? Или сразу в постели у этой твоей… консультантки?

Мама моя, стоявшая на веранде, тихо, с огромным внутренним удовлетворением сказала:

— Наконец-то.

Свекровь повернулась к ней:

— Тамара, не вмешивайтесь!

— А я ещё даже не начинала, — ответила мама.

И вот тут дед, видимо, решил, что момент исторический и требует участия старшего поколения не только морально, но и физически.

Он шагнул к Игорю и ткнул его тростью в грудь. Не сильно. Но с таким чувством, что эффект был почти художественный.

— Ты чего творишь, дубина? — рявкнул он. — Жену такую иметь и ещё по бабам бегать? Совсем сдурел? Тебе дома чего не хватало? Мозгов?

— Дед, убери трость! — взорвался Игорь.

— А то что? — взвился старик. — Я тебя ею усыновлю обратно?

Все ахнули. Я — почти засмеялась. Жозефина гавкнула. Барон поддержал с забора, как хор. И тут произошло то, что потом в семье пересказывали всем, включая дальних родственников в Воронеже и двоюродную тётю в Израиле.

Дед в ярости слишком резко дёрнул челюстью. Вставной челюстью.

Челюсть выскочила. На секунду повисла в воздухе, как самостоятельное политическое заявление. Потом дед, не растерявшись ни на миг, выхватил её, размахнулся и швырнул в Игоря.

Не чтобы покалечить. Чтобы обозначить отношение.

Челюсть ударила мужа в лоб и упала в траву.

Наступила тишина такой плотности, что её можно было складывать в банки.

Первой согнулась пополам от смеха тётя Лида. За ней хрюкнул Денис. Потом не выдержала мама. Потом я. Стояла, смотрела на мужа, в которого только что прилетела вставная челюсть его собственного деда, и смеялась так, что у меня слёзы потекли по щекам.

Игорь стоял красный, униженный, взбешённый и совершенно не готовый к тому, что его падение начнётся с зубного протезирования.

— Это уже слишком! — заорал он.

— Нет, — сказала я, вытирая слёзы. — Слишком — это твои консультации на стороне. А это… это просто семейная реакция.

— Папа, — укоризненно протянула моя свекровь.

— Чефо? — тот пожал плечами и, кряхтя, поднял с травы свое оружие перевоспитания потомков. — Этому охламону все одно, шо в лоб, шо по лбу.

Скандал после челюсти стал уже не просто неизбежен. Он стал официально благословлён старшими поколениями.

Детей, правда, пришлось срочно увести в дом, потому что даже у нашей семьи имелись слабые попытки сохранить психику несовершеннолетних. Хотя, судя по восторженным лицам Веры и Матвея, поздно было уже примерно минут пятнадцать назад.

— Мам, — прошептал Матвей, пока я заводила их в кухню, — это теперь считается оружием?

— Что именно?

— Дедушкина челюсть.

— Нет. Это считается аргументом.

Вера села на табурет и очень серьёзно сказала:

— Я думаю, папа всё-таки сделал что-то очень плохое.

Я опустилась перед ней на корточки.

— Да, солнце. Похоже, сделал.

— Ты из-за этого плакать будешь?

Вопрос был задан так прямо, что у меня на секунду перехватило горло.

— Может быть. Но не сегодня.

— Хорошо, — кивнула она. — Сегодня ты победила.

Господи, дети иногда видят всё настолько точно, что взрослым остаётся только завидовать.

На кухне Жозефина уже успела стащить с блюдца кусок ветчины и теперь ела его под столом с видом человека, который не вмешивается в семейные конфликты, но использует их максимально эффективно.

Федор, которого мы зачем-то взяли с собой в переноске — потому что дети ныли, а дед хотел его «для настроения», в этот момент сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим с тем царственным презрением, какое бывает только у котов и некоторых бывших императоров.