Утро началось с таблицы поставок, недовольного кондитера и сообщения от мужа, на которое я почему-то посмотрела дважды.

Не жди на ужин. Встреча затянется.

Я перечитала текст, будто во второй раз он мог стать другим. Не стал.

За последние месяцы «встреч» у Игоря стало слишком много. Но подозревать — не значит знать. А я никогда не любила играть в истеричку без доказательств.

— Алина Сергеевна, сливки опять не того процента! — крикнула из цеха Лена.

— Сейчас посмотрю.

Я сунула телефон в карман фартука и пошла проверять накладные.

Моя жизнь вообще отлично держалась на списках, таблицах, поставках и привычке не разваливаться. Пока другие позволяли себе усталость, слабость, капризы и плохое настроение, я просто делала то, что должно быть сделано. Дом, работа, бухгалтерия, закупки, школа, кружки, меню на неделю, лекарства для мамы, корм для кота, напоминание сыну про шахматы, дочери — про репетитора, мужу — про родительский чат, сантехнику — про подтекающий кран, самой себе — ничего.

Если бы в семейной жизни выдавали медали за выносливость, у меня давно был бы полный сервант с гравировкой: «За способность не сдохнуть от нагрузки и ещё красиво нарезать клубнику».

Кондитерская «Абрикос» открывалась в восемь, но я приезжала к семи. Это было единственное время дня, когда помещение казалось почти волшебным, а не полем боя, где бисквиты опаздывают, курьеры тупят, бухгалтерия просит ещё один акт, а клиенты внезапно вспоминают за три часа до торжества, что у ребёнка, оказывается, аллергия на всё, кроме воздуха и обиды.

Я любила это место.

Любила длинную витрину, за стеклом которой ровными рядами стояли тарталетки с зеркальной глазурью, эклеры с ванильным кремом, пирожные с малиной, макаруны всех оттенков дорогой жизни и торты, украшенные так, будто их собирались не есть, а передавать по наследству.

Любила кухню — жаркую, звонкую, пахнущую маслом, ванилью, лимонной цедрой и лёгкой паникой.

Любила стальные столешницы, в которых по утрам отражались лампы и лица людей, ещё не успевших окончательно возненавидеть смену.

Любила печи, миксеры, лопатки, кондитерские мешки и то тихое, почти колдовское удовлетворение, которое приходит, когда жидкий крем вдруг становится идеальным.

Я вообще много чего любила. Просто в последние годы это знание как-то завалило счетами, стиркой и мужем.

— Вот, смотрите, — Лена потрясла передо мной упаковкой сливок, как прокурор уликой. — Тут тридцать процентов, а я просила тридцать три. У меня ганаш от таких плачет и расползается.

— У тебя не ганаш плачет, а ты, — заметила я, забирая упаковку. — Но да, это не то. Я позвоню поставщику.

Лена драматично закатила глаза. Она вообще была женщиной той редкой породы, которая даже яйца разбивает с выражением лица «меня недооценили в Париже». Стройная, крашеная в ледяной блонд, с идеальными стрелками и грудным голосом, будто всю жизнь либо соблазняла, либо отчитывала. Иногда одновременно.

— Если они ещё раз привезут мне эту водичку, я сама поеду и утоплю их в ней, — пообещала она.

— Только после обеда. До обеда у нас три заказа и один свадебный торт, мне некогда искать тебе адвоката.

Сзади хмыкнул Паша — второй кондитер, кругленький, румяный, вечно пахнущий корицей и кофе так, будто родился сразу в булочке с синнабоном.

— Адвокат не понадобится, — сказал он. — Если Лена поедет разбираться в таком виде, поставщик сам добровольно отдаст ей и сливки, и душу, и склад.

Лена смерила его взглядом, полным профессионального женского презрения.

— Паша, если бы мужчины умирали от комплиментов, тебя бы давно похоронили.

— Ну хоть кто-то бы поплакал, — философски заметил он.

Я невольно улыбнулась, но улыбка быстро сошла на нет, когда телефон снова завибрировал. На экране высветилось ещё одно сообщение от Игоря:

И не забудь перевести Артёму за секцию. У меня сегодня нет времени.

Конечно. У него не было времени на многое. На собрания. На врачей. На звонок моей матери. На то, чтобы помнить размер куртки собственного сына. На выбор подарка дочери. На годовщину. На меня. Зато на загадочные «встречи» время стабильно находилось, как по волшебству.

Я набрала в грудь воздух, медленно выдохнула и убрала телефон экраном вниз.

— Всё нормально? — спросил Паша, заметив моё лицо.

— Да. Просто муж в своём репертуаре.

— А-а, — понимающе протянул он. — В жанре «я занят, но ты держись»?

— В поджанре «я ничего не помню, но виновата будешь ты».

Лена фыркнула.

— Мужчины вообще удобные. От них одни сюрпризы. Либо неприятные, либо дешёвые.

— Некоторые ухитряются совмещать, — заметила я.

Паша перекрестился венчиком.

— Слава богу, я холост. Меня пока предавали только люди из налоговой.

К десяти утра «Абрикос» зажил своей обычной утренней жизнью. На входной двери звякал колокольчик, в кофемашине шипело молоко, в зале пахло арабикой и свежим тестом. К полкам с десертами припадали две категории людей: первые — счастливые, нарядные, которые покупали пирожные «просто так»; вторые — с лицами тех, кто «взял один капучино, потому что жить дальше без него бессмысленно». Я понимала и тех, и других.

Наша администратор Кристина уже успела накрасить губы ровно тем оттенком, который я мысленно называла «надежда богатого стоматолога», и кружила по залу на каблуках, как слишком красивая чайка.

— Алина Сергеевна, вам звонили из школы, — сообщила она, протягивая мне стикер. — Что-то про костюмы на спектакль.

Я прикрыла глаза.

— Конечно. Костюмы. А почему бы и нет. Я же не человек, я швейная фабрика на ножках.

— Там ещё про родительский комитет говорили.

— Передайте родительскому комитету, что если они опять хотят, чтобы я «просто быстренько взяла на себя организацию», то я либо повышу им бюджет, либо давление.

Кристина прыснула.

— Вы сегодня в ударе.

— Нет. Я сегодня просто не выспалась и всё меньше верю в доброту мира.

Это было почти правдой. Ночью я спала плохо. И дело даже не в работе. Работа меня, как ни странно, держала на плаву. С ней всё было честно: вложилась — получила результат. Ошиблась — исправила. Устала — села на пять минут, потом встала и пошла дальше.

С семьёй такой прозрачной логики не существовало.

В браке вообще слишком многое построено на молчаливом предположении, что если ты любишь, значит, вывезешь. Вывезешь быт. Вывезешь усталость. Вывезешь детей, болезни, кризисы, чужие капризы, финансовые ямы, потерянные носки, забытые даты, разочарования, плохое настроение другого человека и его же внезапное желание «побыть в тишине», которое почему-то всегда наступает ровно тогда, когда ты сама мечтаешь хотя бы умереть в ванной на двадцать минут без стука в дверь.

А потом однажды просыпаешься и понимаешь, что у любви, оказывается, давно позвоночник в гипсе, а весь дом всё ещё держится на тебе.

К половине двенадцатого я успела:

— заменить сливки;

— подтвердить три доставки;

— успокоить клиентку, у которой «торт цвета шампань оказался скорее цвета нервного срыва»;

— перечислить деньги за секцию;

— забыть поесть;

— вспомнить, что забыла поесть;

— выпить холодный кофе;

— разозлиться;

— сделать вид, что всё под контролем.

Именно в этот момент он и приехал.

Игорь вошёл в «Абрикос» так, будто был не моим мужем, а инвестором, решившим проверить, не слишком ли уютно чувствуют себя его подчинённые. Высокий, подтянутый, в сером пальто, которое сидело на нём безупречно, словно было пошито не в ателье, а из мужского тщеславия. Тёмные волосы, дорогие часы, чисто выбритое лицо и та самая полуулыбка, от которой когда-то у меня подкашивались колени, а теперь хотелось проверить семейный бюджет.

Он всегда был красив. Из тех мужчин, которых природа словно выпустила в свет с припиской: «пусть женщины сами потом разбираются». Правильные черты, уверенная осанка, глубокий голос. И глаза тёмные, умные. Настолько умные, что последние пару месяцев мне всё чаще казалось: часть мыслей за этими глазами идёт мимо меня.