Вот ведь. Я посмотрела на Алексея. Тот не шевельнулся, только взгляд стал чуть жёстче.

— А зачем тебе? — спросила я.

— Нужно кое-что сверить. Я вечером посмотрю.

— Конечно, — сказала я. — Посмотри.

— Ты какая-то странная.

— Нет, Игорь. Это ты просто начинаешь меня замечать.

Я отключилась первой. И только после этого поняла, что у меня дрожат пальцы. Алексей молча подвинул ко мне стакан воды. Я усмехнулась.

— Знаете, если всё это закончится хорошо, я назову в вашу честь эклер.

— Надеюсь, не с ядом.

— Не обещаю.

Домой я вернулась с выражением лица, которое дети обычно называли «мама сейчас либо испечёт пирог, либо кого-то похоронит». Чаще всего пирог. Но в тот день шансы были примерно равны.

На кухне пахло корицей, яблоками и чем-то ещё — тревогой, разумеется. Она в последние сутки поселилась в доме как дальняя родственница без обратного билета: вроде сидит тихо, а место уже заняла.

Я поставила сумку на стул и только тогда заметила, что на столе лежит лист ватмана, баночка с гуашью, три яблока, моток бечёвки, детские ножницы, зелёная ткань и Жозефина.

Жозефина лежала посреди композиции так, будто это был алтарь, а она — жертва модернистского искусства.

— Что здесь происходит? — спросила я.

Из гостиной вылетел Матвей.

— Мы делаем мне костюм дерева!

— Мы? — уточнила я.

Следом появилась Вера, вся в блёстках, как будто только что подрабатывала феей на детском корпоративе.

— Я дизайнер. Он сырьё.

— Спасибо, — мрачно сказал Матвей.

Я медленно сняла пальто.

— А яблоки зачем?

— Для реалистичности, — объяснил сын. — Я буду осеннее дерево с внутренним конфликтом.

— Папина линия, — пробормотала я.

Игорь в этот момент вошёл в кухню и замер. Он выглядел раздражённым, собранным и подозрительно гладким. Слишком гладким. Иногда мужчины врут так активно, что начинают выглядеть как новые чайники — блестят, но кипят внутри.

— Ты поздно, — сказал он.

— А ты внезапно интересуешься моим графиком? Как мило.

Он скользнул взглядом по детям, по столу, по Жозефине, потом снова на меня.

— Я просто спросил.

— Конечно.

— Нашла брачный договор?

— Ещё не искала.

— Почему?

— Потому что у меня, Игорь, работа. И дети. И дерево с яблоками. А ты, как я вижу, неплохо справляешься с семейной жизнью без моего участия.

Матвей просиял:

— Да! Папа уже три раза сказал, что он «вообще-то не это имел в виду», когда Жозефина украла бечёвку.

— Она не украла, — возразила Вера. — Она внесла художественную коррективу.

Я погладила собаку по голове. Та закрыла глаза от счастья.

— Умница. Хоть кто-то в этом доме работает от души.

Игорь сжал челюсть так, что я почти услышала скрип. Прекрасно. Пусть привыкает.

До ужина атмосфера в доме напоминала сдержанный вальс на краю извержения. Я помогала детям вырезать листья из зелёного фетра, одновременно прокручивая в голове всё, что узнала от Алексея. И чем больше думала, тем сильнее во мне крепло не отчаяние, а какая-то ледяная собранность. Если мужчина годами привыкал, что ты добрая, это его проблема. Особенно когда он внезапно узнаёт, что у доброты есть дальний родственник — стратегическое мышление.

К шести приехала моя мать. Без предупреждения, конечно. Мать вообще считала предупреждение формой ненужной вежливости, придуманной людьми с неустойчивой психикой.

Она вошла в дом так, будто лично его покупала: в бежевом пальто, с идеальной укладкой, губами цвета «я многое прощала, но зря» и пакетом, из которого торчала петрушка.

— Я принесла курицу, — объявила мама. — Потому что, если опять доверить ужин Игорю, у детей будет гастрономическая травма.

— Бабушка! — завопили дети.

Мама расцеловала обоих, стряхнула с Веры блёстки, критически осмотрела стол с деревом и спросила:

— Это что? Театр бедствия?

— Это искусство, — холодно ответила Вера.

— Похоже.

Мама повернулась ко мне и прищурилась. Этого прищура я боялась с шестнадцати лет. Он означал, что она уже всё заметила и сейчас начнёт копать, пока не дойдёт до нефти.

— Что с лицом? — спросила она.

— Лицо на месте.

— Глаза не на месте. Они у тебя как у женщины, которая либо подаёт на развод, либо собирается.

Я взяла у неё пакет с курицей.

— Мам, может, ты хотя бы снимешь пальто, прежде чем начнёшь пророчествовать?

— Может. Но сначала скажи: он что, всё-таки завёл себе эту… как её… консультацию?

Я медленно повернулась.

— Откуда ты вообще…

Мама фыркнула.

— Алина, я двадцать пять лет была замужем. Я по запаху мужской самоуверенности определяю, когда там замешана женщина, деньги или внезапная глупость. А у твоего Игоря, судя по морде, всё сразу.

Игорь как раз вошёл в кухню и застал последние слова.

— Добрый вечер, Тамара Николаевна, — сказал он с выражением человека, которого вежливость уже физически утомляет.

— Ну, не такой уж и добрый, если разобраться, — ответила мама.

Я чуть не зааплодировала.

— Мам, — предупредила я.

— Что «мам»? Я молчу. Я просто наблюдаю. И пока наблюдения неутешительные.

С этими словами она принялась разделывать курицу так, будто представляла на её месте определённого зятя. Готовка с мамой всегда была особым жанром близости и войны одновременно. Она всё делала красиво, быстро и с лёгким осуждением пространства. Чеснок у неё не просто резался — дисциплинировался. Лук не жарился — воспитывался. Тесто не раскатывалось — убеждалось.

Через полчаса кухня пахла уже не тревогой, а серьёзной домашней едой: курицей, тимьяном, сливочным маслом, яблоками, печёным чесноком и картофелем с розмарином. Запах был такой, что даже Федор перестал презирать мир и сел у духовки с видом паломника.

Игорь пытался держаться нормально, но я замечала всё. Как он поглядывает на телефон. Как вздрагивает от уведомлений. Как раздражается, когда дети перебивают. Как будто весь наш дом стал мешать ему не просто жить, а поддерживать какую-то внешнюю картинку.

— Пап, — вдруг спросил Матвей, привязывая к костюму дерева яблоко, — а ты бы смог жить один?

На кухне стало тихо. Даже мама перестала стучать ножом.

Игорь кашлянул.

— С чего такой вопрос?

— Ну… просто. Деревья часто стоят одни. Я вхожу в образ.

— Матвей, — сказала я, — ты иногда пугающе метафоричен.

Сын кивнул.

— Я знаю. Это мой дар.

Игорь натянуто усмехнулся.

— Конечно, смог бы. Взрослые люди вообще много чего могут.

Я встретилась с ним взглядом.

— Некоторые только воображают, что могут.

Он ничего не ответил. Но я видела: попала.

В воскресенье мы поехали на юбилей деда. Если существует особый вид семейного испытания, созданный для проверки нервной системы, то это не развод и не ремонт. Это юбилей родственника в частном доме, куда съезжаются три поколения, четыре клана обид, пятнадцать салатов и одна такса, убеждённая, что праздник устроен лично в её честь.

Дед Игоря, Аркадий Петрович, отмечал восемьдесят лет. Возраст, в котором приличные люди либо уже становятся тихими мудрецами, либо окончательно разрешают себе говорить всё, что думают. Дед выбрал второе и жил в этом жанре с искренним удовольствием.

Невысокий, сухой, как старый орех, с цепким взглядом, серебряной тростью и усами, которые держались так бодро, будто подписали контракт с молодостью. Он был из той породы мужчин, которых жизнь не сломала, а только сделала более ядовито-выразительными. В молодости, по семейным легендам, он был инженером, ловеласом, чемпионом по шахматам и однажды чуть не подрался с директором санатория из-за неправильного борща.

Теперь он подрался бы и без борща. Просто по привычке.

Его дом находился в старом посёлке за городом: резные наличники, яблони, виноград вдоль забора, веранда, которую когда-то строили «на лето», а потом на ней прожили половину жизни. На участке царствовал тот особый деревенско-дачный порядок, при котором всё вроде разное, старое, местами странное, но вместе даёт ощущение, что именно так и должно быть.