Вот и чудесно. Любовь в чистом, кристальном виде. С процентной ставкой.

Я в тот же день встретилась с Алексеем. Мы сидели в его машине возле нотариальной конторы, потому что время было дурацкое, на улице — дождь, а у меня внутри — всё ещё действующий вулкан, прикрытый макияжем.

— Значит, — сказал он, выслушав меня, — у нас есть косвенное подтверждение, что она ждёт от него конкретных шагов и денег.

— И, видимо, уже начинает нервничать, что шаги буксуют.

— Логично. После истории в школе и общего давления он, скорее всего, тормозит. А такие люди не любят торможения.

Я уставилась в лобовое стекло, по которому ползли капли.

— Знаете, что самое мерзкое? Он ведь, наверное, реально думал, что у него всё получится. Что я не замечу. Что дети переживут. Что бизнес как-нибудь переварит. Что эта вся… новая жизнь просто плавно вырастет на месте старой.

— Это обычная ошибка людей, которым слишком долго всё сходило с рук, — сказал Алексей.

— И вы так спокойно это произносите.

— Я просто много раз видел, как самоуверенность путают с неуязвимостью.

Я повернулась к нему.

— А вас когда-нибудь предавали?

Вопрос сорвался сам. Личный. Неловкий. Непрошеный.

Он помолчал пару секунд.

— Да.

— Сильно?

— Достаточно, чтобы после этого я перестал путать близость с гарантией.

Вот ведь. Один ответ. Спокойный. Без театра. А в груди вдруг стало так тесно, будто кто-то неосторожно задел старое место, которое я даже не знала как назвать.

— Понятно, — сказала я тихо.

— А вас?

Я улыбнулась углом рта.

— Прямо сейчас, кажется, в процессе.

Он посмотрел на меня долго. Мягко. Без жалости. И это, чёрт возьми, было опасно приятно.

— Вы выберетесь, — сказал он.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что вы уже выбрались наполовину. Осталось только самой в это поверить.

Когда я вышла из машины, дождь почти закончился. Но внутри меня что-то наоборот только начинало растаивать. И это было не к Игорю. Совсем не к нему.

В субботу вечером случилась кошачья диверсия. Не метафорически. Буквально. Игорь, как оказалось, всё ещё пытался вести параллельную жизнь. Сложнее, нервнее, местами глупее, но пытался. И вот однажды, вернувшись с очередной «встречи», он оставил телефон на кухонной столешнице, ушёл в душ, а Федор — великий серый вершитель судьбы — запрыгнул ровно туда, куда не надо. И сел. На экран.

Телефон ожил. Я стояла у плиты и жарила детям куриные котлеты — сочные, с зеленью, чесноком и тёртым кабачком, чтобы было нежнее и чтобы совесть не орала, будто я опять кормлю семью только вкусным. В духовке доходила брокколи с пармезаном, в кастрюле булькало пюре, пахло сливочным маслом, мускатом и домом, который держится не на мужчинах, а на женщинах с хорошей организацией и крепкими нервами.

Телефон пиликнул. Я машинально посмотрела. Сообщение.

Марина:

Если ты опять сейчас сольёшься, можешь больше не приезжать. Я не для того терплю весь этот цирк.

Я медленно выпрямилась. Федор, всё ещё частично сидевший на телефоне, поднял на меня глаза.

— Вот же ты скотина полезная, — сказала я.

Он моргнул с достоинством. Я взяла телефон.

Переписка была короткой — видимо, Игорь уже начал чистить хвосты тщательнее. Но и того, что осталось, хватало. Требования. Обиды. Намёки на обещания. Фотография какого-то ресторана. Сообщение от неё с подписью: «Хочу так каждые выходные, а не это твоё нытьё про время».

Господи. Даже любовницу он выбрал себе не для нежности, а по принципу: побольше затрат и поменьше смысла.

Я не успела дочитать. Из ванной донёсся звук выключенного душа. Я быстро вернула телефон на место. Федор всё понял и соскочил сам. Великий соучастник. На кухню вошёл Игорь, вытирая волосы полотенцем.

— Что на ужин?

Я посмотрела на него очень внимательно. Потом улыбнулась.

— О, сегодня у нас котлеты. Семейный формат. Тебе, наверное, привычнее было бы в ресторане, но уж что есть.

Он нахмурился.

— Опять начинаешь?

— Нет, Игорь. Я как раз заканчиваю. Ты просто пока не заметил.

За столом он сидел нервный. Дёрганый. Телефон несколько раз загорался от новых уведомлений, и каждый раз Игорь на долю секунды каменел, потом будто спохватывался и начинал что-то говорить детям о школе, погоде, мультиках — обо всём сразу, не попадая ни в один живой ритм.

Матвей ел котлету и смотрел на отца как маленький следователь.

— Пап, а почему ты боишься телефон?

— Я не боюсь.

— Боишься. Ты на него смотришь так, будто там сидит другая мама.

Тишина. Я уткнулась в тарелку, чтобы не выдать эмоции лицом. Вера медленно положила вилку.

— Матвей, не надо.

— А что? Я просто наблюдаю.

Игорь встал.

— У меня аппетит пропал.

— Надо же, — сказала я. — Бывает.

Он схватил телефон и ушёл в кабинет. Через минуту послышалось приглушённое, злое бормотание. Вот и хорошо. Пусть объясняется. Пусть тонет. Пусть впервые в жизни почувствует, каково это — когда ты всем должен и уже не можешь раздать обещания так, чтобы они не столкнулись лбами.

Жозефина, сидевшая у моих ног, вдруг фыркнула и положила лапу на мой тапок. Будто сказала: держим строй, хозяйка. И, если честно, я держала. Но сердце всё равно стучало как ненормальное. Не от боли. От предвкушения развала.

Поворот случился там, где я меньше всего ждала.

На кухне. Ночью. В халате. С миской теста.

Это вообще, если задуматься, очень женская сцена. Мир разваливается, а ты стоишь и вымешиваешь дрожжевое тесто на булочки, потому что детям утром надо что-то тёплое, дому надо чем-то пахнуть, а тебе самой иначе просто нечем удержать себя в реальности.

Я замешивала тесто на сдобные булочки с корицей. Молоко, масло, яйцо, мука, дрожжи, щепотка соли, сахар, кардамон. Пальцы работали машинально. Тесто становилось гладким, податливым, живым. Есть что-то глубоко утешительное в том, что хотя бы оно ещё откликается на тепло честно. Не как люди.

На кухню тихо вошёл Алексей. Да, ночью. Да, ко мне домой. Но до неприличия там было ещё далеко. Всё было куда прозаичнее: я позвонила ему почти в одиннадцать, потому что после новой переписки Марины и очередной лжи Игоря нашла в документах ещё одну странность и не хотела ждать до утра. Алексей сначала пытался объяснить по телефону, потом вздохнул и сказал:

— Я заеду. Только чай поставьте.

И вот теперь он стоял в дверях кухни. Без пальто, в тёмном свитере, чуть уставший, с папкой под мышкой и с тем самым выражением, от которого мне хотелось одновременно выдохнуть и насторожиться. Потому что мужчина, рядом с которым тебе спокойно в самый гадкий момент жизни, это уже опасность другого рода.

— Вы правда печёте в час ночи? — спросил он.

— Я нервничаю в дрожжах. У всех свои методы.

— Уважаю.

Я кивнула на стул.

— Садитесь. Сейчас покажу, что нашла.

Он сел. Я вытерла руки, разложила бумаги. Ещё один счёт. Ещё одна связка переводов. Ещё один мостик между Игорем, фирмой и Мариной.

Алексей быстро просмотрел.

— Да. Это хорошая находка. Очень хорошая.

— Хорошая в каком смысле? В смысле «он ещё сильнее мразь» или «мне проще будет доказать, что он ещё сильнее мразь»?

— Во втором. Хотя первое тоже подтверждается.

Я фыркнула. Потом вдруг устало опустилась на стул напротив.

— Знаете, что самое странное? Я не скучаю по нему. Вообще. По человеку — нет. Я скучаю только по тому ощущению, что у меня была семья. Даже если на самом деле её уже не было.

Алексей молчал. Не лез. Не утешал торопливо. Просто был рядом.

— Это нормально, да? — спросила я наконец.

— Да. Вы оплакиваете не его. Вы оплакиваете свою веру в конструкцию.

Вот ведь опять. Точно. Честно. Без красивых глупостей. Я посмотрела на него долго. И неожиданно для самой себя сказала: