Я начинаю стонать, подаваясь ему навстречу, перекладывая вес, чтобы вжиматься в его руку, в его жесткую игру пальцами, — и мне уже абсолютно плевать, кто и как на это смотрит.

— Тебе это нравится, — говорит он, и в голосе у него и самодовольство, и легкая издевка. — Тебе нравится, когда тебя заставляют умолять о члене, когда ты не можешь пошевелиться. Пойдем, покажем всем, насколько мы с тобой похожи. Что под нашими масками прячется одинаковая развратная тварь.

Мои стенки начинают пульсировать, втягивая его пальцы все глубже, алчные, голодные, но ублюдок снова отступает. Я рычу от разочарования и резко подаю бедра вперед.

— Ш-ш-ш, — усмиряет он, прижимая к моему клитору что-то твердое и холодное. — Сейчас мне нужно, чтобы ты замерла, ладно? Никаких резких движений.

Сначала мне кажется, что это лезвие, и я замираю. Но нет.

Что-то твердое входит в меня — неровное, сучковатое и даже шире, чем его три пальца, раздвигая меня до предела, толкая мою боль и растяжение за грань возможного.

Когда я опускаю глаза и вижу, что именно он засовывает в меня, удовольствие взлетает на запредельный уровень.

Это рукоять ножа, тем самым, которым он разрезал мои трусики. Шаровидный наконечник медленно вдавливается в мою измученную киску.

— Это будет не пытка, а сплошное удовольствие, — говорит Калеб, и, Господи, мне уже ничто не поможет. Я перекатываюсь бедрами, принимая его проникновение, без стыда и колебаний, подаваясь навстречу, вжимаясь, используя собственный вес, чтобы насадиться сильнее, несмотря на присутствие других мужчин вокруг.

Я также замечаю, что он держит лезвие голыми руками, его хватка крепка, что позволяет мне двигаться так, как мне заблагорассудится.

Это только усиливает ощущение, как и один только его вид.

Мой взгляд жадно скользит по его телу. Черт, эти мышцы в отблесках факелов, поблескивающая маска, темные, опасные глаза за ней… Вся эта картина сводит меня с ума.

На несколько мгновений я будто переношусь в древние времена — к гладиатору, только что одержавшему победу на арене и теперь удовлетворяющему куда более интимные аппетиты толпы — используя пышную рабыню, доводя ее до грани, превращая удовольствие в пытку на потеху зрителям.

И да, нет никаких сомнений, что в былые времена он бы правил песками арены так же, как сейчас правит октагоном.

— Засунь его полностью, — умоляю я, напрягая бедра и сжимая рукоять изо всех сил.

— Ты, должно быть, действительно мне доверяешь, раз позволяешь такое, — произносит он, обращаясь только ко мне. — Я в тебя засовываю, блядь, нож. Ты ведь знаешь, что можешь в любой момент попросить меня остановиться... или умолять заменить его моим членом.

В ответ я вызывающе ловлю его взгляд, продолжая трахать себя этой рукояткой быстрее, насколько только позволяет он, потому что, чертов ублюдок, не дает мне засадить ее до конца. И это сводит меня с ума.

— Тебе нравится смотреть, как я кровоточу, маленькая хейтерша? — спрашивает он. — Это тебя заводит?

Именно в этот момент я опускаю взгляд, и вижу, как между его пальцами выступает темная струйка крови. Если бы я заметила это до его слов, наверняка вздрогнула бы, решив, что это моя. Что я, утонув в этом разврате, даже не почувствовала, как порезалась.

— Скажи мне остановиться, — приказывает он, и голос у него становится более хриплым, густым.

Мои глаза скользят от его сжатого кулака к кожаным штанам, и, черт, только глянь на эту внушительную, наглую выпуклость. Один уголок губ приподнимается, и по лицу начинает расползаться что-то зловещее.

— А что, великий и ужасный миллиардер, который использует людей как подопытных крыс, не может просто взять то, что хочет?

Он смотрит на меня по-новому. И на мгновение это сбивает с толку — как можно так унижать кого-то и при этом смотреть на него с... таким уважением?

— Ты когда-нибудь задумывалась, кто вообще соглашается быть подопытным? — спрашивает он.

Я чуть приподнимаю подбородок, чтобы смотреть на него свысока. Использую крохотное преимущество, которое у меня есть прямо сейчас. Он хочет меня. По крайней мере, в эту секунду — да. А значит, он уязвим. Но это ненадолго.

— Это не важно. Я всегда, эм... — выдыхаю я, с трудом сдерживая порыв выгнуться, подставляя ему грудь, жаждущую его прикосновений, пока он играет со мной этой рукояткой.

Это просто безумие, насколько сильно я хочу почувствовать его прекрасные губы на своих сосках, и с каждой секундой я все ближе к тому, чтобы сорваться и умолять его прекратить эту пытку и просто взять меня ртом.

— Людьми легко манипулировать. Ты суешь перед ними что-нибудь блестящее, что-нибудь, чего они биологически жаждут, — а потом осуждаешь за то, что они ведутся, и винишь их за то, что ты их используешь.

Блядь, это было чересчур длинное предложение для человека, которого вот-вот доведут до оргазма.

— Давай допустим, что ты права. Почему тебя не было среди них?

Я фыркаю, не совсем понимая, к чему он клонит.

— Я слишком молода, — выдыхаю я.

— Ладно, пусть так. А как насчет тех, кто постарше? Профессоров? Друзей? — он возвышается надо мной, как победоносный гладиатор, наклоняя лицо к самому моему. — Может, родителей? Вспомни всех, с кем ты говорила о моих лабораториях, всех, кому ты жаловалась. Кто-нибудь из них проявлял хоть каплю интереса?

Я открываю рот, но тут же закрываю его снова.

— Немногие, — признаюсь я.

Калеба трудно разгадать, но я готова поклясться, что в его глазах мелькнул отблеск торжества.

Я резко двигаю бедрами, и он сжимает рукоять крепче. Молния вспыхивает, и на пол падают капли крови.

— Ты называешь меня манипулятивной мелкой тварью, — говорю я, — но ты ничем не лучше. Еще час рядом с тобой, и, возможно, я начну думать, что ты неплохой парень.

— А может, я и правда неплохой, — отвечает он. А потом, ниже, мрачнее: — Теперь скажи, чтобы я вынул свой член и выебал тебя.

— Нет ничего, чего бы я хотела сильнее, — произношу я так же тихо, пропуская всю похоть в голос. — Но это доставит тебе удовольствие, а я скорее сдохну, чем позволю этому случиться.

Он запрокидывает голову, обнажая идеальную челюсть и ямочку на подбородке, глядя на меня с властным превосходством.

— Ладно, тогда я сам скажу, — произносит он. Он прочищает горло и вслух добавляет: — Пожалуйста. Позволь мне засунуть в тебя свой член.

Его густой, хриплый голос разносится по арене, заставляя толпу замолкнуть, и оглушая меня.

И в то же время я чувствую, как становлюсь до безумия влажной. Черный мрамор подо мной уже скользкий, и я буквально стекаю на пол, и мое возбуждение смешивается с его кровью.

Вся толпа тоже услышала его, иначе они бы не стихли так внезапно. Я должна была умолять его войти в меня, и одно лишь сопротивление этому высасывало из меня последние силы. Я бы не смогла выдержать это развратное наслаждение еще долго. В конце концов, я все равно бы сдалась. Это была игра не ради победы, а ради отсрочки его триумфа, и, думаю, в глубине души он это понимает. Я вижу это по его лицу, все еще властному, чувствую в его утонченном, мужественном аромате. Боже, я всегда теряла голову от запахов, а его — совершенство. Я могла бы влюбиться в него только из-за этого.

— Я все еще могу сказать «нет»? — выдыхаю я, сбившимся дыханием.

Его взгляд остается непоколебимым, а голос — ровным, когда он отвечает:

— Да. Если ты скажешь мне остановиться — прямо сейчас, — я остановлюсь. Но... — он смотрит на меня из-за маски, как опасный бог. — Если ты позволишь мне войти, если я почувствую, как ты сжимаешь меня внутри… может быть, уже будет поздно.

Это признание кружит мне голову сильнее любого опьянения.

— Думаю, для тебя это не секрет, — я облизываю губы, — что мне уже очень, очень давно хотелось на него посмотреть. Так почему бы тебе не показать?

Один из охранников шевелится — тот, что покрупнее и грубее. Я бросаю на него взгляд и замечаю ухмылку, и тут же вспоминаю, что, как бы идеально эти мужчины ни держали себя в руках, не глядя на меня все это время, они все равно остаются людьми. Волна стыда накрывает меня, и, когда я снова поворачиваюсь к Калебу, вижу, как он буквально кипит от ярости. Будто только сейчас осознал, что другие двое касаются меня, и это стало для него невыносимо.