Оливия Тейперс всегда считала, что тишина в лаборатории мастера Вейна бывает только двух видов: рабочая и зловещая.

Рабочая тишина пахла пылью старых фолиантов, сладковатым дымом тлеющего огненного корня и легким озоном, который всегда появлялся после разрядки накопителей. В такой тишине было уютно. Она означала, что мастер просто углубился в расчеты или задремал над очередным трактатом, уронив голову на грудь.

Зловещая тишина была другой.

Она не пахла ничем. Она давила на уши, как вата, которой перевязывают рану — слишком плотно, слишком глухо. Именно такая тишина наступила сейчас.

Оливия замерла у двери лаборатории, сжимая в руке поднос с двумя чашками остывшего уже травяного отвара. Она отлучилась всего на пятнадцать минут. Ровно настолько, чтобы сбегать на кухню, разжечь плиту, заварить любимый вересковый чай мастера и даже успеть помечтать о том, как сегодня пораньше закончит работу и сходит на рынок за новыми перьями для письма.

Она вернулась — и мир словно выключили.

Из-под двери не пробивалось ни полоски света. Ни скрипа старого кресла. Ни покашливания. Ни шороха перелистываемых страниц.

— Мастер? — позвала она тихо, просто чтобы нарушить тишину.

Ответа не было.

Оливия поставила поднос на маленький столик у входа, и тот жалобно скрипнул под тяжестью керамики. Скрип прозвучал оглушительно громко в этом вакууме.

Она протянула руку к дверной ручке — обычное латунное кольцо, отполированное за годы до блеска ладонями многих посетителей. Холодное. Слишком холодное. Металл всегда хранил остаточное тепло от магических токов, которые пронизывали лабораторию, но сейчас он был ледяным, будто его только что принесли с мороза.

— Мастер Вейн? — снова позвала она, на этот раз громче, и толкнула дверь.

Та открылась не сразу. Сначала Оливии показалось, что кто-то держит её с обратной стороны, но через секунду створка поддалась, и в лицо ударил запах.

Это был не смрад разложения — слишком мало времени прошло. Это был запах магии, сошедшей с ума. Так пахнет озон после грозы, если смешать его с горелой плотью, железом и ещё чем-то кислым, от чего на языке появляется привкус ржавчины. У Оливии защипало в носу и горле, глаза мгновенно заслезились.

— Мастер! — она уже не звала, она кричала, вбегая внутрь.

Лаборатория утопала в полумраке. Светильники на стенах погасли, магические шары под потолком потускнели до состояния едва тлеющих угольков. Единственным источником света служило нечто в центре комнаты — пульсирующее багровое сияние, которое металось по стенам, как загнанный зверь.

Оливия сделала ещё два шага и остановилась, потому что ноги отказались нести её дальше.

Она увидела его.

Мастер Артур Вейн сидел в своем рабочем кресле. Спинка была откинута, голова запрокинута, руки безвольно свисали вдоль подлокотников. Со стороны могло показаться, что он просто уснул, если бы не одна чудовищная деталь.

Он светился.

Изнутри.

Сквозь кожу на груди пробивалось то самое багровое сияние, которое Оливия приняла за отсвет неизвестного источника. Оно пульсировало в такт сердцу, которое больше не билось. Тонкие трещины расходились по телу мага от центра груди, и из этих трещин сочился свет — жидкий, горячий, неестественный.

— Нет, — выдохнула Оливия. — Нет, нет, нет...

Поднос с чаем, который она каким-то чудом всё ещё сжимала в руках, выпал. Керамика разбилась о каменный пол с оглушительным звоном, осколки брызнули в стороны, обдав её ноги холодной жидкостью. Оливия даже не почувствовала.

Она сделала шаг к мастеру. Потом другой. Её трясло так сильно, что зубы выбивали дробь, а в ушах стоял противный звон — то ли от разбитой посуды, то ли от магического фона, который продолжал вибрировать в воздухе.

— Пожалуйста... — шептала она, не зная, о чём просит. Чтобы он открыл глаза? Чтобы это оказалось сном? Чтобы мир перестал рушиться прямо сейчас?

Она протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но в последний момент отдёрнула. Страх парализовал волю. Что если она прикоснется к нему и рассыплется? Что если этот свет заразен? Что если она сейчас всё испортит — улики, следы, не дай Создатель, его душу, которая может быть ещё где-то рядом?

Оливия никогда не была сильной. Она была помощницей мага. Она умела чистить реторты, заваривать чай, записывать результаты экспериментов аккуратным почерком и находить нужные книги в этом бедламе, который мастер Вейн называл «системой хранения». Она не умела смотреть на смерть.

Тем более на такую.

Она отступила на шаг. Потом ещё на один. Спина уперлась в холодный край рабочего стола, и Оливия вцепилась в него пальцами, чтобы не упасть. Взгляд метался по лаборатории, пытаясь найти хоть что-то знакомое, нормальное, живое, что не было пропитано этой багровой жутью.

Вот шкаф с реактивами — цел. Вот стопка её тетрадей с записями за прошлую неделю — ровная стопка. Вот любимая кружка мастера с отбитой ручкой, которую он принципиально не позволял выбросить, — стоит на краю стола, как ни в чём не бывало.

Кружка была цела.

А мастер — нет.

Оливия судорожно вздохнула, и этот вздох вырвался наружу чем-то средним между всхлипом и истерическим смешком. Кружка цела. Глупая, старая кружка пережила своего хозяина.

Она зажмурилась и приказала себе успокоиться.

Раз. Два. Три.

Дыши.

Она помощница мага. Она не имеет права раскисать. Нужно звать на помощь. Нужно бежать в стражу, к соседям, к кому угодно. Нужно...

Стеклянный звон.

Оливия распахнула глаза и замерла.

Звук повторился. Тонкий, высокий, похожий на треск льда под ногами весной. Он доносился откуда-то справа, из дальнего угла лаборатории, где стоял стеллаж с магическими кристаллами и готовыми артефактами.

Она медленно повернула голову и увидела, как по стеклянному колпаку, накрывающему один из экспонатов, побежала трещина. Тонкая, почти незаметная, но живая — она росла прямо на глазах, ветвилась, ползла вверх, к самому верху.

А потом колпак рассыпался.

Не упал, не разбился — именно рассыпался на тысячи мельчайших осколков, которые брызнули во все стороны с такой силой, что Оливия инстинктивно пригнулась и закрыла голову руками. Осколки застучали по стенам, по полу, по её спине — больно, хлестко, как град.

Когда звон стих, она осторожно подняла голову.

В углу, на полке, где только что стоял стеклянный колпак, теперь лежал обнаженный артефакт — тот самый, над которым мастер Вейн работался последние три недели. Оливия узнала его: заказ Торгового дома Ашер. Мастер говорил, что это что-то сложное, связанное с подавлением боли, но подробностей не раскрывал — заказчик требовал секретности.

Артефакт пульсировал ровным синим светом.

Спокойным.

Живым.

В то время как его создатель угасал в двух шагах, залитый багровым заревом собственной смерти.

Оливия смотрела на эту синюю пульсацию и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Это неправильно. Это всё неправильно. Артефакты не должны работать, когда их создатель мёртв. Магия привязана к творцу, она угасает вместе с ним, если только...

Если только смерть не наступила мгновенно и не была насильственной.

Если только магию не вырвали из мага силой.

Если только мастер Вейн не отдал свою жизнь вот этому синему камню, который теперь спокойно лежал на полке и перемигивался с ней, как ни в чём не бывало.

— Оливия! — раздалось от двери, и она вздрогнула так сильно, что едва не упала.

На пороге стоял Мэтт, рассыльный из лавки магических принадлежностей на первом этаже. Мальчишка был бледен как мел, его глаза расширились до невозможных размеров, а челюсть отвисла, грозя вот-вот коснуться груди.

— Оливия, что... что это? — прошептал он, глядя куда-то ей за спину.

Она обернулась и снова увидела мастера Вейна. Свет в его груди начал угасать. Багровые всполохи бились всё реже, трещины на коже темнели, превращаясь в обычные ожоги. Тело обмякло, голова склонилась набок, и Оливия вдруг отчетливо поняла, что только что видела посмертный выброс магии — то, что остаётся, когда сильный дар покидает тело, не найдя выхода.