– Русская – говорит, – еще какая русская, можешь не сомневаться. Я это почувствовал до фундамента своей души. Только русские такие красивые и умные, и храбрые. Помоги.

– Я тебе помогу, – говорю. – А ты скажи, как ты все это дело представляешь? Ее в кустах ждать и выпрыгнуть ночью? Ты думаешь, она рада будет нас увидеть? Не испугается?

– Неет, – отвечает, – она ничего не боится, хотя действительно неприятно, может, будет. Давай просто тусоваться в парке, небось, она когда-нибудь и среди дня появится.

Следующий день был выходной, и мы сидели в парке. Друг нарядился на свадьбу, очень в ожидании. Недолго пришлось ждать – часов шесть. А когда пришла, не одна была, с Бобом пришла – так мы смогли ее опознать. Еще с подружкой была. Разговаривали.

– A тут якiсь чоловiк хотiв на мене в темнотi напасти, добре що Боб поручь був. Мiй захисник. Навiть не знаю, щоб ….

Прошли мимо. Стало ощутимо жарко из-за кипячения ожидания у друга.

– Иди, – говорит, – буржуй! Чего ты ждешь!?

– Расслабься, – говорю, – и забудь про свадьбу. Она не русская.

– Как это не русская!? Я же почувствовал…

– Вот так не русская. Украинка. Извини друг, по-украински не могу.

– Да и не надо, – говорит друг с выражением разбитых надежд на морде. – Я все равно настроился на русскую.

Так что мы их не стали тревожить. Встали и пошли домой.

Хочется или нет, но пожалуй пора подвести итоги. Три месяца, как я переехал жить из Ванкувера в Монреаль, и мне говорят: «Русские все в Торонто живут, не туда переехал, друг!» Но я и не особенно стремился к русским, да и все равно их нахожу, где бы ни был.

Первый месяц жил у знакомых русских в пригороде, Санкт-Юсташ. Ну, будем называть его «Монреальский Долгопрудный». Только вот в этом Долгопрудном живут одни французы, сепаратисты. Иностранцев, похоже, никогда не видели и не очень любят, в том числе и англо-говорящих. На каждом доме сине-белый флаг. Когда первый раз подъехали, подумал с восторгом: все болеют за любимую мою ментовскую команду. Но оказалось не за хоккей, а за независимость болеют, флагом «fleur-de-lis.» На доме моих друзей флаг Советского Союза. Контраст цветов интересный. Боялся я немножко выходить сам, сидел дома, и мы смотрели вместе записи Высоцкого и Цоя на Youtube. На следующий день надо было чем-то заняться, познакомиться с городом, и мне подсказали:

– Хочешь, езжай на Метро Сноудон. Это считается английским районом. Может, там тебе будет комфортнее.

Я слышал раньше о Сноудоне. Один знакомый француз (которого встретил в Москве очень давно) написал мне, что местные называют эту станцию Little Russia. Перед переездом, я читал в интернете на французском форуме, что район славится тараканами, крысами и прочими незначительными штучками. Про русских ни слова.

«Лучше, – писал чувак в форуме, – снимать квартиру в другой части города, даже в Санкт-Юсташ».

Я решил поехать на Сноудон. Гуляя по главной улице, я не видел тараканов или крыс. Я видел широкий московский проспект и также широкий магазин «Ла Пэтит Руси». Я видел грузинский ресторан и магазин европейских изделий, что обычно означает у нас – русских изделий. Если магазин итальянский, или испанский, или еврейский, или так далее, обычно на дверях написано «Открыто». А если магазин русский, написано, что он европейский. Захожу и вижу: все по-европейски, то есть, по-русски. Симпатичная дама за кассой почувствовала, зачем пришел, и сразу показала, где шпроты и «Балтика». Я выдохнул, и мне захотелось плакать, но хорошими слезами – в своей стране нахожу утешение среди русских.

Вечером сидим за столом, едим шпроты, пивко пьем. Рассказывают мне, как сюда попали.

– Браток мой, – говорит Миша, – Володя, женился на местной особе, и она хотела здесь жить со своими. У нас в большом городе не было никого кроме Володи, нам надоело жить с арапами, и мы решили переехать тоже. После двух лет они развелись, но мы к тому времени уже купили хату и начали привыкать. Соседи здесь не беспокоят, не стреляют и не мусорят. В первый год я пару раз говорил с соседом справа. Спросил он, не из мафии ли мы, посмеялся и перестал выходить из дома. С остальными никогда не говорили. Каждый раз, когда мы выходим из дома, они отворачиваются. Мы здесь теперь десять лет, и я даже не знаю, как они выглядят, я видел только их спинки. Первый год мы повесили канадийский флаг, но кто-то спер. Повесили еще раз – по-новой сперли. Потом решили повесить наш – не сперли, побаивались, наверное, или просто плевать было, только бы не канадийский.

На следующий день я поехал в город, более серьезно заниматься жилищным вопросом. Первая попавшаяся квартира понравилась – и место хорошее, и хозяйка русская. Друг мой француз мне объяснил: «Найдешь хорошую квартиру – сразу соглашайся, поверь мне, это монреальский закон. А не сразу соглашаешься – отдают другому. Ну, город такой». Так что я согласился сразу. Хозяйка пошла в свою квартиру документы взять, и я ждал в коридоре. Приоткрыла дверь соседка, подошла ко мне.

– Слышь, – шепчет по-русски, – ты лучше сматывайся, пока можешь. Ее брат будет электроэнергию тайно употреблять за твой счет, и она тебя заставит учить ее детей – ты же англичанин, нет?

– А что, – говорю, – меня по морде можно определить?

– Нет, по сильному акценту.

Что-то мне в ухо говорило: в любом случае, лучше сматываться, что-то здесь не ладное. И я смылся.

Следующие несколько квартир не подошли. Я более осторожно смотрел всем хозяинам прямо в глаза, пытаясь разобраться в их благоразумии, но ничего не видел там, кроме глаз. Потом попалась хорошая квартира опять, и я сразу согласился. Район интеллигентный, недалеко от Сноудона. Хозяйка – местная француженка, профессор из университета. Детская площадка, где местные тинейджеры пили пиво или курили свой бамбук (только ночью, когда малыши спят). И главное – очень тихо.

Я попрощался с моими друзьями в Санкт-Юсташ. Соседи вышли и, увидев нас, отвернулись. Я смотрел на флаги, попрощался мысленно с русским, и готовился морально войти в мир сине-белый. Прощай, русский язык, первая моя любовь. Меня жизнь привела к другой. Будем по-местному, прощай.

Вечером вышел из своей новой хаты, походил по району. Не плохой. Гулял и думал: что-то не слишком чужое ощущение. Смотрю на землю: бычки везде. Давно не видел такого, интересно. Перехожу дорогу, в парке пустые банки пива, интересно. На перекрестке возле метро заметил еще кое-что, раньше пропущенное – большой ресторан под названием «Rasputin», и написано под названием «европейская кухня». Боже мой, чтобы это значило? Солнце клонится к вечеру, начинают подъезжать черные тачки немецкого производства. Через час, когда солнце уже окончательно село, тихий район превращается в клуб. Люди стоят на улице и курят. Из ресторана несется звуки разных русских поп-шедевров: «Ха-ра-шо, все будет харашо, все будет харашо я это зна-а-а-Ю!» или «Небо чистая вода, тучи, тучи на ветру… Пишешь адрес в никуда, безнадега, точка – РУ!»… Через окно видно, как танцуют безнадеги, изо всех сил, в вере, что все будет хорошо, и что всем это понятно. Что же, может, так и есть.

Гуляю дальше, ресторан уже не слышен, все тихо. Фонарик сгибается вперед под тяжестью ночи. Подъезжает машина, из нее слышен шедевр: «Пей пиво, бум, бум, ешь мясо!» Мужик останавливается, окно открывает.

– «Распутин» на углу, – говорю.

– Благодарствую, – говорит и уезжает.

И как только я приготовился быть утомленым современым миром и его очередями, встретился человек просто замечательный. И говорил он по-русски. Причем бегло и интересно. Стоял за мной в очереди в супермаркете и разговаривал с моим Ваней.

– Приветик, – говорит, – Ванюша. Как делишки?

И Ваня, похоже, с ним тоже знаком уже.

– Приветик, – отвечает, – дядя Джамбо.

Поворачиваюсь – и вижу высокого, благородного на вид негра средных лет. Оказывается, познакомились они, когда жена моя с Ваней здесь покупала продукты в прошлый раз. Но не Джамбо мужчину звали, а Корней.