Дюксу предстояло столкнуться и с другими попытками помешать его деятельности. В какой-то момент ему нужно было отправить важное письмо в советское посольство в Бонне, но министерство юстиции Гессена отказалось его отправлять, потому что в письме использовался термин ГДР, а не Советская зона оккупации (

Sowjetische

Besatzungszone,

SBZ), а Дюкс и гессенские чиновники прекрасно знали, что термин SBZ не нравится русским, и что это только приведёт к игнорированию письма. К сожалению, враги Дюкса добились своего, когда ему предстояло выступать в качестве судьи на предварительных слушаниях в последующих процессах над администрацией Освенцима. Во время одного из расследований адвокат одного из обвиняемых потребовал отстранить Дюкса на основании "отсутствия беспристрастности". "Всего десяти строк было достаточно, чтобы отстранить меня от должности, — вспоминал Дюкс. — Оглядываясь на свой профессиональный опыт до выхода на пенсию в 1989 году, в частности, на сферу возмещения ущерба за причинённую нацистами несправедливость, итоговый баланс не особенно радует"[1289].

Франкфуртский процесс над администрацией Освенцима начался в декабре 1963 года, и в течение нескольких недель немецкую общественность постепенно охватывало возмущение. В январе британский консул во Франкфурте сообщил, что судебные разбирательства "оказывают определённое влияние на мыслящую общественность". Хотя многие не желали поднимать эту тему, их всё же охватывал ужас, когда она стала освещаться. Кроме того, заявления обвиняемых о том, что они ничего не знали о существовании газовых камер, были "встречены с отвращением"[1290]. К моменту окончания судебных процессов в августе 1965 года миру была представлена более подробная картина зверств творившихся в Освенциме, чем когда-либо прежде, и немецкая общественность, хоть и с неохотой, смогла оценить ужасы, совершённые от её имени. Шестеро подсудимых были приговорены к пожизненному заключению, пятеро были освобождены, а оставшиеся одиннадцать получили тюремные сроки от трёх до четырнадцати лет.

Одно имя, часто упоминавшееся во время судебных процессов, было имя Йозефа Менгеле. Человеком, больше всех старавшимся его разыскать, был Герман Лангбейн, который несколько лет собирал досье на Менгеле. Самым большим достижением Лангбейна стало обнаружение того факта, что во время бракоразводного процесса в 1954 году Менгеле выдал доверенность адвокату из Буэнос-Айреса нанять Фрица Штайнакера, который впоследствии защищал многих нацистских преступников. В сентябре 1958 года Лангбейн передал собранные документы в прокуратуру Бонна, чтобы побудить её выдать ордер на арест Менгеле, но столкнулся с той же подозрительно пронацистской бюрократией, как и в случае с Хайнцем Дюксом. Служащий прокуратуры заявил Лангбейну, что не может выдать такой ордер, и что это должно быть сделано прокуратурой одной из одиннадцати земель ФРГ. В какой из них, спросил чиновник, жил Менгеле? Лангбейн не знал. "В таком случае, — ответил чиновник, — я ничего не могу сделать, пока вы это не выясните"[1291]. Разъяренный Лангбейн с грохотом бросил папку на стол и сообщил чиновнику, что преследование Менгеле — это обязанность правительства ФРГ. Если бы Бонн проявил желание действовать немедленно, ему достаточно было бы по телеграфу отправить запрос в посольство ФРГ, чтобы проверить, регистрировался ли Менгеле когда-либо в нём. Поскольку преступник сделал это в сентябре 1956 года, его было бы легко отследить, а затем подать ходатайство о его аресте и экстрадиции. Но такого запроса не последовало, и к марту 1959 года Менгеле переехал в Парагвай.

Неясно, что побудило недавно женившегося Менгеле перебраться в одну из беднейших стран мира. Предполагается, что кто-то в Западной Германии предупредил его о расследовании Лангбейна, хотя столь же вероятно, что Менгеле был потрясен своим неправомерным арестом за смерть молодой девушки во время подпольного аборта. Перед отъездом он сказал одной из сотрудниц фармацевтической компании, что уходит "по политическим причинам", и сообщил ей, что больше никогда её не увидит[1292]. Какова бы ни была причина, переезд Менгеле оказался чрезвычайно своевременным.

В течение следующих пятнадцати месяцев Менгеле жил в фермерском доме за пределами городка Хоэнау в регионе Альто-Парана на юго-востоке Парагвая. Из всех мест, где скрывались такие преступники, как Менгеле, ни одно не приближается так близко к популярному образу нацистского южноамериканского логова, как этот небольшой, основанный в августе 1900 года, немецкий городок с пыльными улочками из оранжевой земли, расположенный посреди ничем не примечательной парагвайской прерии. Жители города были в основном фермерами, выращивавшими маниоку, рис, кукурузу, сахарный тростник, бобы и кофе. Хотя жизнь была тяжёлой, горожане гордились своим сообществом, и их амбиции даже были воспеты в, написанном в 1938 году, гимне восхвалявшем "новый Акрополь Парагвая"[1293]. Хотя сообщество никогда не было богатым, оно жило лучше, чем просто существовало, хотя для приезжего из Буэнос-Айреса Хоэнау выглядел как сельская глушь, которой по сути он и был. Хотя Менгеле жил в относительно богатой семье Альбана Круга, он считал своих хозяев не более чем деревенщиной, чья привычка вставать в пять часов вскоре начала его раздражать. "Для их здоровья и продуктивности было бы, естественно, гораздо лучше, если бы они спали на час-два дольше, — язвительно заметил Менгеле, — вместо того, чтобы тратить время на бесполезную и умственно отсталую болтовню"[1294]. Для Менгеле Хоэнау был скорее базой, чем домом, и он много времени проводил, путешествуя по Парагваю и продавая сельскохозяйственную технику произведённую фирмой своей семьи.

В Германии усилия Германа Лангбейна начали получать признание. 5 июня 1959 года суд во Фрайбурге вынес обвинительное заключение против Менгеле, в котором отмечалось, что, помимо прочих преступлений, он однажды убил 14-летнюю девочку, "разрубив ей голову кинжалом". Ордер был отправлен в Бонн для начала процедуры экстрадиции Менгеле из Аргентины. По словам Рольфа Менгеле, полиция в Гюнцбурге предупредила семью о предстоящих действиях, хотя к этому времени Йозеф, конечно же, жил в Хоэнау и, кроме того, собирался получить парагвайское гражданство, которое обеспечило бы ему иммунитет от экстрадиции. 27 ноября того же года Менгеле получил свидетельство о натурализации на имя "Хосе Менгеле"[1295]. В течение следующих нескольких месяцев он чувствовал себя в безопасности, но спокойствие безвозвратно покинуло его, когда он узнал о похищении Адольфа Эйхмана. Несмотря на мольбы Марты о возвращении в Буэнос-Айрес, Менгеле знал, что больше никогда не будет в безопасности. "Мне кажется, что ситуация накаляется и может привести к радикальному решению, — написал он в своём дневнике. — […] что, тем не менее, удручает, так это то, как вся ситуация стала неуправляемой"[1296]. Хотя он утверждал, что находится в "хорошем расположении духа и полон оптимизма", это продлилось недолго.