Женщина с распущенными, спутанными рыжими волосами подползла к решетке несуществующего камина, свернулась около нее калачиком и зарыдала так громко и надрывно, что все ее тело начало сотрясаться.

Плюющаяся и сквернословящая женщина – Милли – закричала:

– Что ты, сука, опять разревелась? Я вот тебе покажу!

Нянечки у двери невозмутимо продолжили играть в карты.

А я поняла, почему Милли заругалась на ту женщину – я тоже была готова это сделать. Мне хотелось закрыть глаза и вернуться на несколько часов, на несколько дней назад. Даже больше – мне хотелось вернуться в прошлое, где не было ни Голди, ни тетиных предостережений, ни странных слов и выводов Данте Ларосы, ни матушкиного письма. «Лучше бы я его не читала! Лучше бы все оставалось по-прежнему. Так, как было».

От зловонного запаха мои глаза заслезились. Я расстегнула пальто и полезла в кармашек юбки за носовым платком. Но вместо него пальцы нащупали пуговицу от дядиного жилета. Я достала ее и, катая между пальцев, задумалась: что же произошло на самом деле? Это был несчастный случай? Флоренс схватилась за дядю, а он пытался ее спасти? Или это что-то другое? Что-то другое… Я стиснула пуговицу так, что она оставила на пальцах отпечаток. В материальности этой пуговицы я искала теперь утешения, как когда-то искала его в своих рисунках, сгинувших, наверное, в кабинете Эллиса Фаржа. Что могла означать его связь с кузиной? «Не думай об этом!» У меня накопились гораздо более важные вопросы, чем отношения Эллиса и Голди.

Ко мне приблизилась девушка. Да нет, не девушка – скелет с темными волосами, слишком туго заплетенными в косу, от чего уголки ее карих глаз неестественно выгнулись вверх. Девушка-скелет встала так близко, что ее бесформенная серая юбка коснулась моей.

– Красивая, – проговорила она, потянув за гагатовую брошь на моем пальто. – Красивая, – дернула она сильнее. – Красивая, – повторила в третий раз девушка, уже подсунув под брошь ногти и пытаясь ее оторвать.

Инстинктивно я хлопнула ее по руке. Пуговица упала на матрас.

Девушка в шоке схватилась сперва за руку, а затем закричала:

– Она меня ударила! Она меня ударила!

Нянечка Коста оказалась проворней, чем я ожидала. И сильнее, чем казалась на вид. Оттолкнув девушку в сторону, она скрутила мне руки так сильно, что из глаз брызнули слезы.

– Вот как мы тут играем, – прошипела она. Но, заметив пуговицу, отпустила меня: – Что это? Золото, что?

– Это моя пуговица, – выдавила я сквозь слезы.

Проигнорировав мои слова, Коста подняла пуговицу и опустила в карман на своем переднике. Затем поспешила вернуться к напарнице, бросив мне напоследок:

– Сиди тихо. И не вздумай снова распускать руки!

А Милли на полу опять плюнула:

– Будь настороже! Свяжи ее! Будь настороже! – забубнила она, а другие женщины начали швырять в нее подушками и тапочками. Милли не обращала на них внимания, и вскоре пол усеяли разбросанные вещи. А Коста продолжала играть в карты. Женщина у незримого камина теперь покачивалась из стороны в сторону и постанывала. А другая женщина с регулярными интервалами мычала, как корова, каждый раз заставляя меня подскакивать.

Я не могла больше оставаться в этой комнате. Ни на минуту.

Но тут пришла другая нянечка – длиннолицая Гоулд. Такая же неприятная, как Коста, но весьма энергичная, судя по тому, как быстро она меня раздела. У всех на глазах! Ей явно приходилось это делать много раз. Гоулд забрала мою юбку цвета бургундского и полосатый корсаж, желтую комбинацию с лентами и дала грубую, вонючую ночную сорочку. Перед сном мне велели сходить в туалет, который оказался таким отвратительным, что я не смогла там задержаться и секундой дольше того времени, что потребовалось мне, чтобы справить нужду. В кабинке нечем было дышать, единственное окошко находилось почти под потолком, а половые доски покоробились от того, что их часто заливали, но редко мыли.

– Ничего, привыкнешь, – сказала мне уставшим голосом Гоулд, но, увидев выражение ее лица, я в этом усомнилась.

Нянечки раздали всем горькое на вкус снотворное. Я хотела было отказаться, но потом подумала: «Даже лучше, если я найду забвение во сне». И проглотила его, не противясь. Снотворное произвело на меня странный эффект. Я почувствовала себя пьяной и поглупевшей. Но зато перестала волноваться по поводу постели и нестиранных простыней. Свет в спальне не выключили, и мне пришлось зарыться лицом в противно смердевшую подушку. А вот шум не утих. Не только в этой комнате, но и во всем приюте. Он проникал сквозь стены, просачивался сквозь пол. Разве можно было уснуть при постоянном шуме и горевшем свете? Однако я, похоже, уснула, потому что в какой-то момент меня разбудила грубая встряска. Моргнув, я увидела, как в тумане, лицо – всего в нескольких дюймах от своего. Точнее, не лицо, а жуткую гримасу рыжеволосой женщины, плакавшей у камина.

– Убирайся отсюда, – прошипела она. – Это моя кровать.

Я попыталась понять, что ей нужно, но так и не смогла собраться с мыслями.

– Ты в моей кровати! Убирайся из моей кровати!

– Успокойся, Джоси, – откуда-то издалека послышался голос нянечки.

Но руки Джоси обвились вокруг моей шеи и начали душить. Все потуги их оторвать оказались тщетными – я была одурманена лекарством, а Джоси оказалась несравнимо сильнее. Я не могла издать ни звука. У меня не получалось ее оттолкнуть. Я лягалась ногами, молотила Джоси руками, но она, похоже, ничего не чувствовала. Я уже не могла дышать. Комната почернела.

И в это миг я услышала шлепок! А затем вскрик. Пальцы на моем горле разжались, и Джоси съежилась – нянечка стегала ее по голове и плечам кожаным ремнем.

– Простите, простите, я больше не буду, – заскулила Джоси, прикрываясь от ударов руками. – Простите меня!

Еще один удар пришелся ей ниже спины. Джоси взвизгнула и покатилась по полу, под бормотание остальных пациенток, скрючившихся в своих кроватях. Коста свистнула, и через пару минут в спальню с покорным видом вошли Гоулд и О’Рурк.

– Похоже, тебя снова под шланг, – вздохнула О’Рурк.

И на пару с Гоулд они подхватили Джоси с пола. Да-да, именно подхватили, словно она была невесомая, хотя мне не удалось ее оттолкнуть. Синяки на горле заныли.

– Всем спать! Быстро! – приказала Коста, пока они выносили хнычущую Джоси из комнаты.

Нет! Этого не могло происходить наяву! Обхватив себя руками, я попыталась унять дрожь. Меня здесь не было!

Но я не могла заставить себя в это поверить, и даже хлорал не помог бы мне найти выход, как избавиться от этого ночного кошмара.

Джоси принесли назад через несколько часов – насквозь промокшую и дрожавшую всем телом. Нянечки привязали ее ремнями к кровати, в которой она тихо причитала остаток ночи до неугомонного перезвона колоколов, раздавшегося в половине шестого – когда внешний мир еще утопал в миазмах темноты.

Я чувствовала слабость и отупение. Здесь, в приюте, рассвета не было. И вряд ли он когда-либо наступил…

Нас выдернули из постелей, с матрасов сорвали грязные простыни, чтобы мы не смогли снова заползти и спрятаться под ними, а потом выдали нам бесформенные серые платья, немногим отличавшиеся от ночных сорочек. К тому моменту я настолько привыкла к зловонию, что уже не могла понять, насколько дурно они пахли. Но запятнанное нижнее белье повергло меня в такой ужас, что я пялилась на него с отвращением до тех пор, пока нянечка, которую я еще не видела, а другие называли Финдли, не пожала плечами и не сказала:

– Доктору Мэдиссону это не понравится.

И крикнула другой нянечке, чтобы та сделала запись в моей карте. Я не могла допустить, чтобы доктор подумал обо мне плохо, и, заскрипев зубами, уступила. Потом вместе с остальными пациентками спустилась вниз – в комнату с длинными столами, которую уже успела увидеть по своем прибытии в приют. И столы, и скамьи, обступавшие их по бокам, были исцарапаны. Но на стенах висели картины в рамках с изображениями безмятежных ландшафтов и стоячей воды. Никто не говорил. Тишину прерывали лишь ложки, клацающие по мискам с комковатой, безвкусной овсянкой, и передвижение обитательниц приюта, впускаемых и выпускаемых из столовой.