– Писать плохие стихи может каждый. – Данте снял шляпу, схватил бокал вина и выдвинул стул. – Взгляните на этот опус, – указал он на большого дьявола, ловившего рыбу и поджаривавшего на огне свою когтистую ступню над словами: «Это преступление». А рядом размещался стих, начинавшийся со строчки «Сквозь туман веков…» и заканчивавшийся размышлениями о родственных кошачьих душах.

– Видите? – ухмыльнувшись, прикурил сигарету Данте. – Планка низкая. – выхватив из запачканной, припудренной коробочки с разноцветными мелками оранжевый кусочек, он запулил его по столу. – А вы? Почему вы не рисуете?

– Я на самом деле не рисую…

– Рисуете, рисуете. Комнаты, разве не так? Вы сами в этом признались. Давайте! Покажите нам, на что вы способны.

– Я – не художница.

– И Венц – не художник, но он осмеливается тягаться с лучшими из них, – пошутил Гелетт.

– В слове «тягаться» «тя» лишнее, – вернулся за стол Венц, добавивший к своей карикатуре подпись: «Искусство побеждает все».

– А есть такое слово – «гаться»? – спросил Данте.

– Только в голове Венца, – усмехнулась Эдит.

– Есть! Я его изобрел, потому что другого подходящего слова для прославления моего гения в нашем языке не существует.

– Видите, Мэй? Вам лучше поспешить и оставить свою метку на стене, пока ее всю не разрисует Венц. А то люди подумают, что он здесь – единственный гений, – сказала Блайт. – И никто не узнает о вашем существовании.

– Крикни Вселенной: Я была здесь! – пропела Эдит. – Мы все умрем, но «Коппас» останется!

– Бог свидетель, это единственное место в целом городе, достойное сохраниться, – заявил Гелетт, подлив себе вино.

Эллис бросил оранжевый мелок обратно в коробку.

– Ты не хочешь, чтобы она застолбила себе здесь место? – спросил его Данте.

– Давайте, Мэй, нарисуйте большой «Х» на лбу Эллиса, – призвала Эдит.

Все захохотали, а я даже не осмелилась взглянуть ни на кого. Да еще и покраснела, как свекла.

– Нарисуйте нам что-нибудь, – не отступился Данте.

– Ей не нужно ничего тебе доказывать, – вспылил Эллис.

– Ваши пререкания уже начинают надоедать, – заявил с преувеличенным вздохом Гелетт. – Может, мы вместо них увидим на закате кулачный бой?

– Я предлагаю дуэль «Кто больше выпьет», – поднял пустую бутылку Венц. – Поппа! Еще вина!

– Еще вина, еще вина, еще вина, – донесся с кухни ворчливый голос Поппы Коппы.

– Мы повышаем статус твоего ресторана, – отозвался Гелетт. – Ты только подумай, сколько туристов придут сюда за тем, чтобы полюбоваться на свежую мазню, которой Венц покрыл эти священные стены!

Данте затянулся, выпустил изо рта тонкую струйку дыма, поднял свой бокал с вином и сказал мне:

– Ну, так как? Мы ведь проголосовали за то, чтобы вы остались в нашей компании. Вы должны доказать, что заслуживаете этого.

Это был вызов.

– Пошлите его к черту, – тихо сказал мне Эллис. – Не позволяйте ему потешиться.

Но я восприняла это как своеобразный экзамен. Да и заподозрила, что под подначиванием Данте скрывалось нечто большее. Он хотел не просто «проэкзаменовать» меня, но и наказать за то, что я не дала ему того, что он хотел, на балу у Андерсонов. И вдобавок стремился лишний раз уязвить Эллиса. Этого я допустить не могла!

Я взяла коробочку с мелками, подхватила свой бокал с вином и как можно беспечнее пошагала к пустому месту на стене – под сатиром, распивавшим с обнаженной девушкой шампанское. Там взглядом гладиатора, готовившегося к бою, оценила свободное пространство. Я понятия не имела, что буду рисовать или что могло бы впечатлить присутствующих. Наигранно храбрясь, я осушила бокал и деловито – я же не была трусихой! – начертила первую линию. Я сознавала, что остальные разговаривали и шутили за моей спиной (гам голосов и смех не прекращались). И замечала, что кто-то постоянно подливал мне в бокал вина. Но видела я только одно: комнату, обретавшую очертания под моими мелками. Комнату с причудливым декором, рельефным окном и дверными наличниками, полом, выложенным цветными изразцами, узкими стрельчатыми окошками, нарисованным на сводчатом потолке раем и нимфами, танцующими около источника и поглядывающими на настенную фреску с изображением бального зала с мерцавшими фонарями и позолоченными существами. Все смеялись, все праздновали. Цвет и свет фантастически взаимодействовали, создавая странную и прекрасную картину.

Я все рисовала и рисовала. Уже даже потеряла счет времени, не слышала разговоров и ничего не замечала. А когда я закончила и мое видение померкло, я отступила от стены на несколько шагов – посмотреть, что получилось.

А получилось посмешище. Под стать вакханке в бальном зале Салливанов нарисованная мной комната выглядела непристойной в своей избыточной декоративной пышности. Гротескной и неестественной. От ужаса у меня сдавило грудь, я чуть не задохнулась. Отставив в сторону бокал, я схватилась за горло рукой, как будто этим могла облегчить себе дыхание. Хитрые и даже злобные взгляды золотых фигур, безудержное буйство красок, окна, смотревшие на расписанные стены… Вычурность без глубины, наслаждение без меры и повода, празднество без ограничений или цели. Все это вкупе производило впечатление замкнутой пустоты – тюрьмы, которую ни я, ни моя матушка никогда не видели в той жизни, к которой она меня готовила.

Почему я нарисовала этот кошмар?

Невзирая на громкий гам, раздававшийся вокруг, я ощущала себя одинокой и чужой – как на любом балу или званом обеде в Сан-Франциско. Словно у стены с мелками стоял мой призрак, а я сама каким-то непостижимым образом переместилась в нарисованную комнату и обратилась в одну из нимф, склонявшихся над источником – с улыбкой на лице и ужасом в глазах. Ужасом от понимания того, что обрекла себя на это притворство на всю оставшуюся жизнь. «Ну, и чем ты недовольна? У тебя есть все, о чем ты мечтала».

Я едва поборола желание все стереть. Молча вернулась за стол, и мне никто ничего не сказал – никто не заметил, как я села. «Никто не заметил бы и моего ухода из ресторана», – промелькнуло у меня в голове.

Гелетт и Блайт о чем-то спорили. Венц закончил рисовать и откупоривал очередную бутылку вина. Эдит сидела на полу у стены, вытянув ноги, а тюрбан на ее голове кренился набок. Один только Эллис повернулся ко мне, не проронив, однако, ни единого слова. Его лицо не выражало никаких эмоций, и я не поняла – восхитила ли его моя работа или она ему не понравилась. А окутанный облаком сигаретного дыма Данте Лароса не смотрел ни на мой рисунок, ни на меня. Он не сводил задумчивого взгляда с Эллиса.

Тот взял мою руку, сжал в своей и прошептал:

– Мне здесь надоело, а вам?

Я кивнула. Эллис потянул меня за собой. Его шаг был нетвердый. «Слишком много вина выпил, – подумала я. – Интересно, как долго мы тут находимся, как долго я рисовала?» У моей картины Эллис, вытянув руку, проследил пальцем одну из линий и пробормотал:

– Это прекрасно. Все, что вы делаете, прекрасно!

В его тоне просквозил непонятный мне оттенок. Может быть, тоска? Нет, что-то более глубокое, более пронзительное. Или более язвительное? Эллис не разглядел правды за моей картиной. Как же он не заметил того, что было очевидно мне? Эллис отступил назад, пошатнулся, потерял равновесие и, прежде чем я успела его удержать, припал к стене. Крупицы мела запачкали его костюм, а краски в центре моего рисунка смазались.

– Ох, что я наделал! – воскликнул в ужас Эллис.

– Все нормально. Для меня этот рисунок ничего не значил, – сказал я.

Это была неправда, но я обрадовалась, что Эллис его стер. Мне очень хотелось, чтобы ужасная комната исчезла.

Не думаю, что остальные заметили, как мы покинули ресторан и вышли в ночь. Ночь… как странно! Мне казалось, что прошло лишь несколько минут с того момента, как мы вошли в «Коппас». Я не знала, который был час, совершенно потеряла ориентацию во времени.

На улице меня поджидала коляска; Пити дремал. Эллис приложил руку к глазам и выдохнул. Я почувствовала, как он напрягся – словно готовился к чему-то. И обернулась, ожидая от него каких-нибудь слов или действий.