— Не ищи никаких потайных смыслов, пожалуйста. Посмотри, на втором нет пароля, — протягивает мне телефон, который, без сомнения, предназначен для русских партнёров. Его голос звучит спокойно, даже слегка устало. — Юль, возможно, я случайно что-то нажал.

— Тогда и здесь скинь блокировку, — мои пальцы слегка дрожат, когда я указываю на его второй телефон. Меня начинает потряхивать от возмущения и горечи, потому что я прекрасно понимаю: он просто выкручивается, отвлекая меня на другой аппарат. — Или тебе есть что скрывать?

«Плевать!» — эта мысль проносится резко и ясно. Я готова к открытому конфликту! Если уж суждено сейчас всё рухнуть — пусть рушится. Если спасать нечего, то и закрыть этот вопрос надо побыстрее.

— Конечно же, нет, — он улыбается. Мягко, даже тепло.

Но мне от этого только хуже. Ему как-то даже смешно, а у меня комок подкатывает к горлу, и плакать хочется. Навзрыд!

— Давид, я… — голос срывается. Замолкаю, не решаясь сказать главное.

А главное — это то, что я дико боюсь измен.

Для меня это будет смерти подобно. Не физической, конечно, а душевной. Я не смогу ни понять, ни принять, ни простить. Это разорвёт меня изнутри.

Один раз я выдержала, второй не смогу, не справлюсь, даже если буду сильно пытаться.

— Юля, понимаю, наверное, тебе неприятно, что ты неожиданно обнаружила пароль на телефоне.

Он подходит аккуратно ко мне, словно ждёт, оттолкну я его или нет. Но я позволяю себя обнять.

Его пальцы осторожно скользят по моим волосам, ласково, как будто пытаясь успокоить. Он прижимает меня к себе, целует в висок. Раз другой, глубоко вдыхает запах моих волос. Успокаивает. Убаюкивает. Втирается в моё доверие.

— Я не изменяю тебе, если ты об этом.

На глазах выступают слёзы. Резко моргаю, утыкаюсь ему в грудь, потому что не хочу, чтобы он их видел.

Я уже второй раз за ночь вспоминаю невольно Кристину. Представляю, как она чувствовала себя, когда узнала всё про измены своего мужа. Как боль сжимала её грудь, как подкатывала тошнота от осознания, что всё, во что она верила, оказалось ложью.

А самое страшное — она не могла просто взять и высказать ему всё в лицо, потому что их слишком много связывало: общие дела, друзья, возможно, даже семья.

А я вот не такая… И видимо, силе такой не смогла научиться.

Выдержке — да, способности брать себя в руки — частично. А вот этому холодному, почти безразличному спокойствию перед лицом предательства — нет.

И главное — я так и не научилась доверять своему партнёру, как только у меня появляются малейшие подозрения.

Одно неосторожное слово, один странный взгляд — и вот уже в голове крутятся десятки вариантов, каждый страшнее предыдущего.

Возможно, а, скорее всего, точно — это мой личный триггер, от которого теперь будет очень сложно избавиться.

Разрушенное доверие оставляет после себя глубокие трещины, и даже если их заклеить, они всё равно дают о себе знать при первом же напряжении.

— Ну-у-у, ты чего⁈ — его руки обнимают меня, прижимают к груди. Голос мягкий, почти смеющийся. — Сырость тут ещё разводить будешь? — Его губы касаются моих век, целуют слёзы. — Вот дурёха! Придумываешь всякую ерунду!

Я хочу верить ему. Очень хочу.

— Но ведь это неправда, то, что, мне думается, да? — повторяю, глядя ему прямо в глаза, будто ищу в них подтверждение своим надеждам… или оправдание своим страхам.

— Конечно, неправда! — Он крепче прижимает меня к себе. Глаза горят так искренне, что на секунду хочется забыть все сомнения. — Я люблю только тебя! Мне никакая другая женщина не нужна. Запомни это раз и навсегда.

Его губы касаются моей шеи, дыхание горячее, чуть прерывистое.

— Пойдём в постель. Хочу тебя. — Голос низкий, хрипловатый от желания. Ладонь скользит по моей спине, притягивая ближе. — Малышка, не обижайся на меня. Время сложное. Дни суматошные, сумасшедшие, безумные. Столько всего ещё надо успеть перед…

Он вдруг замолкает. Резко, будто поймал себя на слове.

Я напрягаюсь.

— Перед чем? — спрашиваю тихо, но внутри уже нарастает тревога.

— Ну, я же тебе говорил, у меня скоро очень важная сделка. Дел много. — Отводит взгляд, теперь отстраняется, поправляет манжет рубашки. — Ладно, не обращай внимание.

Но я не могу не обращать.

— Давид, — говорю медленно, — такое ощущение, что это сделка на миллион баксов. А, точнее… нет, не на миллион. На миллиард! Столько у тебя волнения из-за неё, столько суеты.

— Примерно так и есть, — кивает, и улыбка растягивается по лицу, становится шире, почти беспечной.

А потом он начинает смеяться. Громко, заразительно, так, что даже я на мгновение теряюсь.

— Примерно так и есть.

Но в его смехе есть что-то нервное. Или, мне кажется?

Давид снял пароль, но при нём, естественно, в его телефон не полезла.

Конечно, мне хотелось заглянуть туда, но я ждала вечера, когда он уснёт.

Дождавшись, когда дыхание Давида становится ровным во сне, я осторожно приподнимаюсь. Сердце колотится так громко, что, кажется, вот-вот разбудит его.

«Ну зачем я это делаю⁈» — шипит во мне голос разума, но пальцы уже тянутся к его телефону, лежащему на тумбочке.

Пролистываю последние входящие звонки, и в груди тут же сжимается ледяной ком.

Слишком много женских имён.

Невоспитанная Энн — три звонка за сегодня.

Вчерашняя Дора. А вот и новое имя: Элизабет. От неё два пропущенных, один принятый.

Почему так много женщин?

Раньше я не замечала за ним такого… такого рвения в общении с противоположным полом. Всегда казался сдержанным, даже слегка отстранённым.

А теперь у него будто «крышу снесло».

Но самое гадкое — я не понимаю, кто больше инициатор звонков. Он сам набирает их номер? Или они названивают ему?

Дрожащими пальцами открываю статистику вызовов. Практически поровну. Почти одинаковое количество входящих и исходящих.

Неужели я чего-то не замечала весь этот год?

Глоток воздуха даётся мне с трудом. В голове проносится мысль, резкая и чёткая: Я так хотела в Россию. Возможно, я действительно скоро уеду туда. Но теперь в другом вариант: насовсем. Не просто повидать родных, а сбежать. Потому что с обманщиком и таким ловеласом я жить не смогу.

Телефон тихо щёлкает, когда я кладу его обратно. Давид во сне переворачивается набок и теперь, в свете таких событий его лицо в полумраке кажется мне совсем чужим.

Весь день я держусь из последних сил. Словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Не обсуждаю свои подозрения с подругами, ведь я всегда говорила, что мой Давид самый лучший, и самый настоящий.

А теперь? Признаться, что врун и гуляка?

Только к вечеру нервы сдают, и пальцы сами набирают мамин номер.

— Мама, мне кажется, что-то не так… — сдавленно выдыхаю я, сжимая телефон в потной ладони.

Голос на том конце провода звучит спокойно, почти равнодушно:

— Юля, ну что ты опять накручиваешь себя? Это же просто рабочие звонки!

Я закусываю губу. Мама никогда не придавала значения тому, что для меня важно. Может, поэтому между нами всегда лежала эта невидимая стена? Мы придаём значение разным вещам.

— Привет! — уже через минуту звучу бодрее, набирая Кристину.

Она поднимает трубку почти сразу. На экране её лицо — усталое, но светящееся той внутренней силой, которой мне так не хватает. За спиной слышно кряхтение младшего брата — трёхмесячный комочек счастья, ради которого Кристина, наконец, согласилась выйти за папу.

— Привет! Что с лицом? — она поправляет малыша на руке, прищуриваясь в камеру.

Я чувствую, как подступает ком к горлу.

— Кристин, кажется, я в заднице… — голос срывается, и первые предательские слёзы катятся по щекам.

Её выражение мгновенно меняется.

— Что случилось, Юля? — она отодвигает телефон, будто хочет разглядеть меня лучше, и в её глазах читается тревога.