Он вздрагивает, и я чувствую, как мурашки пробегают по его коже.

— Привет, — но мне кажется, что он недоволен моим появлением в кабинке. — Я весь мыльный.

— И мокрый, — смеюсь в ответ, проводя ладонью по его груди, целуя шею.

Но Давид перехватывает мою руку.

— Милая, сегодня я так устал…

Отказал… Впервые в наших отношениях он отказал в моих ласках.

Давид, замечая мою растерянность, целует меня в губы. Нежно, но без огня.

Его пальцы придерживают мой подбородок, словно он смакует момент, но не хочет углубляться.

Таких лёгких и целомудренных поцелуев давно не случалось между нами.

Даже когда он уходит, он обязательно целует меня в губы так крепко, так сладко, что дыхание перехватывает, а пальцы сами сжимаются в его волосах, не желая отпускать.

Это наша маленькая игра, традиция, как угодно назвать можно, суть от этого не меняется — как мы, как и год назад безумно любим друг друга.

Сейчас я не хочу показывать своего смятения. Не хочу, чтобы он видел, как дрожат мои пальцы или как учащённо бьётся сердце. Поэтому я просто киваю, делаю шаг назад и выхожу из душа первой, торопливо закутываясь в полотенце.

Раньше я не стеснялась. Раньше я даже не задумывалась о том, чтобы прикрываться, ведь мы год вместе, и за этот год не было ни дня, ни ночи, когда бы мы отказали друг другу в ласках, в прикосновениях, в удовольствии. Мы знали друг друга наизусть, и мне это нравилось.

Но сейчас… я абсолютно растеряна, и чувствую, как щёки покрываются краской.

Чувствую взгляд Давида на себе, но не поднимаю глаз. Вместо этого крепче сжимаю полотенце, будто оно может защитить меня от этого странного, непривычного чувства — где будто между нами вдруг выросла невидимая стена.

Не понимаю до конца, что произошло, но мне тяжело теперь рядом с ним находится. Всё поменялось за мгновение в моей душе.

— А эта Энн… она с тобой разговаривала? — его голос резко обрывает мои мысли.

Вздрагиваю и, наконец, поднимаю на него глаза. Давид стоит рядом, капли воды ещё стекают по его груди, но выражение лица у него совсем не расслабленное — он смотрит на меня слишком внимательно.

Я вижу, как важно ему получить ответ на этот вопрос. Словно от него теперь зависит что-то очень существенное. И оно точно связано с нами.

— Что? — переспрашиваю, надеясь — ослышалась.

— Ну, когда она позвонила… она с тобой вообще долго разговаривала?

— Нет, — отвечаю я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Как только я заговорила, звонок прервался.

Он молчит теперь, и в этой тишине мне вдруг хочется плакать. Потому что этот звонок, кажется, теперь, действительно занял его мысли больше, чем я.

Он стал важнее, чем мои ласки, он стал важнее наших отношений.

Почему-то становится больно.

«Даже не вздумай реветь, Юлька! Никаких унижений при мужчине, даже если появились какие-то подозрения!» — убеждаю саму себя.

— Ясно. Спокойной ночи, любимая, сегодня просто был сумасшедший день! — голос Давида звучит устало, но он всё равно после недолгого молчания подходит ко мне и тянется, пытаясь поймать мои губы в последний, примиряющий поцелуй.

Но я отстраняюсь.

Не хочу его прикосновений сейчас. Не хочу, чтобы его губы касались меня, когда мысли его явно где-то далеко.

— Ты обиделась? — он не отступает.

Его пальцы мягко, но настойчиво прижимаются к моим щекам, заставляя меня поднять на него взгляд. Он держит моё лицо в руках, не позволяя отвернуться, и его глаза — тёмные, чуть напряжённые вглядываются в меня.

— Юль, ну-ка посмотри на меня, — поднимаю глаза. — Прекрати! Неужели ссориться будем из-за ерунды?

Я хочу сказать, что это не ерунда. Что этот звонок, его реакция, его внезапная отстранённость — всё это не просто так. Но…

— Да наверное, ты прав.

Я не хочу ссориться. Не хочу быть той, кто «лезет в бочку» без повода. Может, я и правда накручиваю себя.

Давид засыпает быстро. Слишком быстро.

Я лежу рядом, прислушиваясь к его ровному дыханию. Он не притворяется, он действительно «вырубился» почти мгновенно.

А ко мне сон не идёт совсем. Что-то гложет.

Тихо, на цыпочках, иду в комнату. Забытый сегодня дома телефон лежит на полке.

Беру его в руки, ощущая холод стекла под пальцами.

Хочу посмотреть. Хочу убедиться, что там ничего нет. Но едва эта мысль приходит, мне становится не по себе. Это низко. Подло. Не доверять ему после всего.

Но и не проверить тоже невозможно. Я ведь знаю, что подозрения будут точить меня намного больше в этом случае.

Сердце колотится так, будто я собираюсь совершить преступление. Пальцы дрожат, когда я нажимаю кнопку включения.

Экран загорается. И следом запрос пароля.

От неожиданности я вздрагиваю, и телефон выскальзывает из рук.

— Вот ведь зараза! — шёпот растерянности вырывается сам собой. Я резко наклоняюсь, поднимаю его, проверяю экран на трещины.

Кажется, целый. Выдыхаю. Кладу обратно на полку. Но мысли уже не остановить.

Он установил пароль на этом телефоне. И сделал он это после упоминания про какую-то Энн…

«Такое с нами впервые» — эта фраза сегодня повторяется уже слишком часто.

Я стою в темноте, и, кажется, будто земля уходит из-под ног.

Потому что, если раньше между нами не было секретов… То теперь они абсолютно точно — есть.

Проснувшись, я почувствовала, как Давид притянул меня к себе. Его руки обвили мою талию, и я не стала сопротивляться. Мне само́й в тот момент были так нужны его объятия. Он прижал меня к себе, и я утонула в тепле его тела, в этом знакомом, таком родном запахе.

Он любил меня очень нежно, без грубости, без спешки. Его прикосновения говорили больше, чем слова. И в тот момент я не чувствовала ни капли отчуждённости, никакого охлаждения, никакого отсутствия страсти. Казалось, между нами по-прежнему нет никаких преград.

Позже, когда Давид пошёл в душ, я снова задремала. Проснулась только от звонка мамы. Когда взяла трубку и разлепила глаза, поняла, что в квартире уже тихо. Давид ушёл в офис.

Половина дня пролетела незаметно: работа, ученики, звонки. Я даже не успела толком соскучиться, как он уже заскочил на обед домой.

— Юль, я дома! — раздаётся из прихожей, и через секунду он уже сидит за столом, с аппетитом уплетая мой борщ.

Наблюдаю, как он ест, и не могу не улыбнуться. Давид ловит мой взгляд, поднимает глаза и ухмыляется.

— Ещё хочу! — протягивает мне тарелку, довольный, как ребёнок. — Как же я люблю, как ты готовишь! Ты просто волшебница! Вот не зря же говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

— То есть единственное, из-за чего ты со мной живёшь?

Он на секунду замирает, ложка застывает в воздухе.

— Не понял шутки, — хмурится.

— Это только чтобы я вкусно тебя кормила?

— Но почему же, в постели ты тоже прекрасна, — игриво поднимает бровь. — Предлагаю вечером повторить утренние ласки.

Улыбаюсь, понимая: вроде то, что он сказал — комплимент… но почему-то его слова меня задевают.

— Юлька, ты чего? — Давид встаёт, подходит, обнимает за плечи, наклоняется ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. — Я, наоборот, хотел сделать тебе комплимент. А точнее, даже два! Мне казалось, женщинам всегда очень нравится, когда хвалят их умение готовить, и… ну и… остальное. Не понимаю, что за реакция на всё у тебя такая странная последнее время. Прямо ты не ты.

— А у тебя так много было женщин? — срывается с моих губ.

Увидев, как его глаза расширились в удивлении, и я сразу жалею о своём вопросе. Но он уже был задан.

— Юль, что происходит?

Давид пытается заглянуть ко мне в глаза, но я отворачиваю взгляд и молча ухожу к раковине.

Горячая вода, пена, звон тарелок — я теперь пытаюсь сосредоточиться на этом, лишь бы не смотреть ему в глаза.

— Что-то словно изменилось, я же чувствую, — его голос становится настороженным. — Замкнулась, злишься, нервно реагируешь на мои шутки и даже на то, как я восхищаюсь тобой.