Над дверью висела выцветшая на солнце вывеска с пальмой и надписью «КАФЕТЕРИЙ — ЗАВТРАК — ОБЕД, С 6 УТРА ДО 8 ВЕЧЕРА». Перед входом два металлических столика на тротуаре под зеленым тентом, на каждом по пепельнице. У витрины стеклянная стойка с кубинскими сэндвичами, пирожками-пастелитос и гуаявой в желтом глянце.

Внутри основной зал на десять столиков, барная стойка с эспрессо-машиной «Ла Павони» и витриной с выпечкой. Кубинские плакаты на стенах, портрет Хосе Марти над кассой.

В дальней стене зала узкий коридор, ведущий к туалету и кладовке. Рядом с коридором еще одна дверь, без таблички, выходящая в заднюю комнату.

Задняя комната размером двенадцать на пятнадцать футов, низкий потолок около восьми футов высотой, обитый деревянной рейкой, как в «Блю Коконат», только более обшарпанной. Восемь столиков, накрытых клеенкой в красно-белую клетку.

Стулья деревянные, разномастные, часть с жестких, часть купленных позже на распродаже. На стенах дешевые гравюры с видами Гаваны до Кастро: Малекон, Капитолий и Эль Морро.

Окно одно, узкое, выходит в переулок за домом. Освещение давали две голые лампочки на шнурах, плюс дневной свет через витрину коридорного окошка.

Это место Диксон описал недавно, когда я сидел у него в кабинете на четвертом этаже BNDD. Точнее, описал «Лас Тукас», но кафе с задней комнатой в Маленькой Гаване однотипны, и «Лас Пальмас» отличалось от «Лас Тукас» главным образом названием и тем, что находилось на полквартала ближе к перекрестку с Семнадцатой авеню.

В девять тридцать утра я сидел на пассажирском сиденье «Доджа Полары» в полквартала от кафе, в тени мадронового дерева. За рулем Брэдшоу, в неизменной синей гавайской рубашке.

Окна машины опущены на четверть, на приборной панели стояла портативная «Моторола Хэнди-Токи» Эйч-Ти-двести в режиме приема, динамик прижат к ладони. Кобура у Брэдшоу расстегнута. Моя тоже. Полные барабаны, скоростные «Спид Лоудеры» в подсумках на поясе.

В пятидесяти ярдах от кафе, на противоположной стороне улицы, на той же Калье Очо, у витрины обувной мастерской «Сапатерия Колон», на лавке сидел Ченетти. В легкой клетчатой рубашке-«гуайябере», в темных солнцезащитных очках, читал «Эль Диарио де лас Америкас».

Газету не читал, он смотрел поверх нее на вход в кафе. У его ног стояла кожаная сумка-почтальонка, в которой лежала «Моторола» в режиме передачи и служебный «Кольт Кобра».38, четыре дюйма на шесть патронов.

С тыльной стороны кафе, в переулке, в семи ярдах от черного хода находился Гарса. Сидел в машине, сером «Бьюик Скайларк», припаркованном у мусорного контейнера.

Сидел за рулем, в темно-синей рубашке-«поло» и кепке «Майами Долфинс», читал журнал «Спортс Иллюстрейтед». На обложке Дон Шула, тренер «Долфинс», только что выигравших регулярный сезон НФЛ без единого поражения. Газеты Майами всю неделю заполнены этим сообщением, каждая первая полоса.

У Гарсы тоже «Моторола» на режиме передачи и служебный «Кольт» впридачу. Третья «Моторола» у нас в машине, на канале четыре, в режиме приема.

В девять сорок пять Брэдшоу вышел из «Доджа», подошел к кафе через дорогу, взял у входа пастелитос с гуаявой и кубинский кофе в маленькой пенопластовой чашке, чтобы выглядеть нормальным человеком, сидящим в машине с завтраком. Вернулся и передал мне второй пастелитос.

— Сирано сейчас в офисе?

— На месте. Гарса звонил из таксофона в семь пятнадцать утра, в офисе подтвердили, он пришел в семь сорок шесть. Получил информацию от Диксона в восемь.

— И сидит там?

— А куда ему деваться. Как ты и сказал, ему нужно алиби. С кем-то говорил по внутреннему, это нормально, у него с десяти совещание по другому делу, согласовывал перенос. На улицу не выходил.

— Интересно, как он передаст информацию? Ему надо поторапливаться.

— Что-нибудь придумает. Сирано не дурак.

Время тянулось. На Калье Очо шла обычная утренняя жизнь.

Брели старухи в платках с авоськами, мужчины в гуайяберах шли в банк или в страховую контору, мальчишка лет двенадцати с тележкой, продавал цветы из ведра. Из открытых дверей соседнего магазина «Боде́га Эль Палмар» доносилось радио, кубинская станция «Радио Машабо», новости на испанском, потом реклама ромового завода «Бакарди», потом сальса-пластинка Селии Крус, с густым, как карамель голосом.

Я смотрел на дверь кафе. В девять пятьдесят один из нее вышел старик-кубинец в шляпе «панама», постоял у входа, закурил и ушел. В девять пятьдесят пять зашли две женщины с хозяйственными сумками, местные, видимо, постоянные посетительницы. В десять ноль пять зашел мужчина в форме почтальона «Ю-Эс Постал Сервис», на минуту, видимо, забрал что-то у хозяина и ушел.

— Кто там? — спросил я тихо.

— Что?

— Думаю над тем, кого они пришлют. Касас уже арестован, командует Эгеа во время встреч, посредничает Рубен Варо. Тут работают кубинцы из бывших БРАК, «Бюро де Репресьон де Активидадес Комунистас», осевших в Маленькой Гаване после пятьдесят девятого. Это батистовская тайная полиция, они специалисты по допросам. Если Касас отправит кого-то чтобы закрыть свидетеля, он отправит как раз их.

— Эти ребята работают тихо.

— Они работают так тихо, что никто не услышал, как кричал Фуэнтес. Это их метод.

В десять часов двадцать одну минуту по Калье Очо подъехал коричневый «Меркьюри Монтерей» семьдесят первого года и флоридскими номерами. В салоне сидели двое мужчин.

Машина припарковалась в десяти ярдах от кафе, на той же стороне улицы. Двигатель заглох.

С пассажирской стороны вышел крупный мужчина лет пятидесяти, в светлой рубашке-«гуайябере» и в темно-серых брюках. Шесть футов ростом, плечи широкие.

Короткая стрижка, седоватые виски и темная загорелая макушка. Лицо тяжелое, неподвижное, с тем особым выражением, какое бывает у профессионалов. Не выдает мыслей, потому что давно отучилось от этой привычки.

Двигался он экономно, шаг ровный, не торопится, ровно с той скоростью, с какой полагается заходить в помещение, не привлекая внимания. Привычка человека, который входил в чужие дома много раз и каждый раз делал это первым.

С водительской стороны вышел мужчина лет тридцати пяти, среднего роста с темными волосами, в синей рубашке без рукавов. Этот более насторожен, оглядывался по сторонам пока обходил машину, посмотрел на тротуар через дорогу.

На мне в «Додже» не задержался, посмотрел дальше, на обувщика, на Ченетти с газетой. У него под рубашкой, на пояснице, угадывался пистолет, одежда слегка топорщилась.

Они остановились на секунду у двери кафе. Старший огляделся еще раз, посмотрел через витрину внутрь и кивнул младшему.

Открыл дверь и они зашли.

Из колонки моей «Моторолы» прохрипел тихий голос Ченетти:

— Двое. Заходят. Старший крупный, седые виски, светлая гуайябера. Младший поменьше, темные волосы, синяя рубашка без рукавов. Я их идентифицировал. Первый Пардо, бывший военный из Гаваны, всегда вооружен. Второй Эрнесто Варо, кузен посредника Рубена Варо, которого я фотографировал возле кафе раньше.

— Принято, — сказал Брэдшоу в свою рацию. — Гарса, заходишь через черный.

— Понял, — ответил Гарса.

Брэдшоу повернулся ко мне, расстегнул кобуру до конца и достал «Магнум».

— Идем.

Мы вышли из «Доджа» одновременно. Я с пассажирской стороны, Брэдшоу с водительской.

«Смит-Вессон» уже привычно нырнул мне в правую руку, ствол направлен в землю, левая ладонь поверх, двойной хват. Двадцать ярдов через дорогу до двери кафе мы прошли за пять секунд, не бегом, а быстрым деловым шагом.

Ченетти с противоположной стороны улицы поднялся со скамейки, на ходу убрал газету и уже шел к нам, держа «Кольт» в правой руке у бедра, прикрытый сумкой-почтальонкой.

В кафе Брэдшоу вошел первым, большой человек в большой стране, протиснулся через дверь. Я держался за ним в полутора шагах,

Ченетти следовал за мной. Дверь звякнула колокольчиком над косяком.

В основном зале сидело трое, старая женщина с мальчиком за угловым столиком, у обоих перед собой по стакану молока и кубинский тост; бармен за стойкой, протиравший стакан.