Разбитая рука опухла. Я думал, что меня отправят в карцер, но получил только замечание. Вывих вправили и под регенератором он быстро зажил, а потом я узнал, что у терран бывает такая штука — защитник на суде.

Меня вытащили из камеры и отвели в комнату,она была даже с окном, пусть и перекрытым силовым полем. Некий терранец сидел по одну сторону офисного стола, а меня пригласил сесть напротив.

— Я — ваш адвокат, Лео Зельцер, — представился он. — Не беспокойтесь, защита на суде будет качественной. Мою работу оплатил благотворительный фонд «За возвращение Ушедших».

Этот терранец говорил на сирмийском, причём очень чисто, я тоже неплохо знал эсперанто, мы отлично понимали друг друга, однако нелепость ситуации меня поразила.

— Вы обязаны меня ненавидеть.

— Не обязан. Моя профессия — помогать людям в трудной ситуации.

— Хотите и в самом деле помочь — достаньте мне яд.

Эта идея очень Зельцеру не понравилась, он даже оскорбился.

— Зачем?

— Затем, что у вас, терран, нет смертной казни. Если я правильно понял, мне грозит стирание личности. Разум умрёт, тело останется, а я хочу уничтожить всё.

— Стоп-стоп-стоп. Есть шанс обойтись без стирания. Вас могут приговорить к ментальной коррекции.

— Стать овощем? Спасибо, я пас.

— Зря вы отвергаете такой вариант. Подумайте — вам сохранят стержень личности и память. Вы проживёте свою невероятно долгую сирмийскую жизнь. Да, не сможете больше произвольно применять насилие, но разве без вашей службы в Консеквенсе вы никто?

— Я действительно никто. Сломанная марионетка, — возразил я. — Да поймите, Лео, это вы не на Терре живёте как хотите, а для нас важна иерархия и продвижение кланов. Я наделал глупостей, из-за этого проиграл. Теперь всё кончено, оставьте меня и не возитесь.

— Вы же знаете, я ваш адвокат и не могу вас оставить. Ладно, вернёмся к сути вопроса. За ваши дела на Сирме вас не могут судить на Земле. Обвинение строится только на убийстве в космосе троих граждан Альянса. Вы это сделали?

— Сделал. Был приказ — казнить на месте терран, пойманных на границе. Эти были безвредными торговцами. Я мог притвориться, будто не видел их посудину. Но я был зол и сделал то, что сделал.

— Вспомните хоть что-нибудь в своё оправдание.

— Нет никаких оправданий.

— Ладно, поищу информацию сам.

Зельцер ушёл, я вернулся в камеру, и попытался уснуть, но спалось очень плохо. В уме я перебирал все альтернативы собственным поступкам и не нашёл ничего подходящего. Я мог не вызывать на дуэль наследника клана Ио-Хата, но тогда он вызвал бы меня. Я мог отказаться от службы в Консеквенсе, но имперский флот делал примерно то же самое, только под другим соусом. Я мог подавить своё влечение к Крами, и тогда она досталась бы Ра-Санпо и умерла восемь лет назад. Наконец, я мог остаться с боевиками Маура и не писать триумвиру, но все мятежники были обречены уже самим фактом мятежа. По крайней мере так мне тогда казалось. Единственное, чего я точно мог не делать — не расстреливать тех торговцев. Вот за них меня и судили.

Суд начался через месяц, мне сказали, что это быстро. Смешно. Империя никогда не мешкала настолко. Судья сообщил, что заседание пройдёт «в закрытом режиме». Это означало, что зрителей не будет — единственный хороший момент во всей этой терранской чёрной комедии. Прокурор со странной фамилией Багиров читал бесконечно длинное обвинение, хотя касалось оно всё тех же несчастных троих торговцев. Он и мой адвокат Лео препирались по поводу расположения сирмийско-терранской границы, точности позиционирования торговых кораблей и возможных ошибок навигации. Меня спросили, как я поступил с торговцами, я ответил, что просто их расстрелял. В итоге меня обвинили в проникновении на территорию Земного Альянса, в убийстве троих гражданских лиц, в уничтожении их судна и тел, и Багиров потребовал стирания личности.

Я уже признал все обвинения, мне было всё равно, но невозмутимый Зельцер вызвал свидетеля защиты. Двери судебной комнаты открылись, и вошёл тот, кого я совсем не ждал — шеф отряда Кси, он же Март, он же Бранку, он же Ставич и ещё много других имён, хотя на суде его называли только Мартом.Шеф Ксисмотрел мимо меня, он занял место свидетеля и начал отвечать на вопросы судьи, прокурора и адвоката.

— Эс-Кана я давно и неплохо знаю. Этот человек — мой… антиколлега с сирмийской стороны. С Консеквенсой у нас отношения напряжённые, у меня от них достаточно шрамов, но… дело Эс-Кана сложнее, чем кажется.

— Поясните, — потребовал Багиров.

— Порядки на Сирме таковы, что все офицеры проходят ментальную обработку ради уменьшения эмпатии. Это довольно грубое психическое вмешательство.

— Эмпатию убирают навсегда?

— У кого как получится. С Эс-Каном получилось хорошо, строго говоря, он психопат поневоле. Заносчивым сирмийским аристократом этот человек был от рождения, но покалечила его именно та обработка.

— У вас есть доказательства?

— Выводы экспертов отряда Кси. Все документы я передал защите.

Март стоял перед мной — обречённый на обычную для терран недлинную жизнь, с морщинами в углах глаз, с седой прядью в жёстких волосах, со шрамом на шее, когда-то оставленным Консеквенсой, и такой, космос его забери, человечный.

Я сорвался и кричал ему «молчи», потом кричал «дай сдохнуть», «да убей же наконец», и судья чуть не удалил меня из комнаты.

Потом я всё-таки замолчал, потому что кое-как овладел собой. Март закончил давать показания и ушёл, не оглядываясь, а процедура продолжилась, но я уже не слушал, лишь пытался сохранить остатки достоинства, хотя там мало что оставалось.

Они приговорили меня к коррекции. Прокурор и адвокат, уходя, обменивались репликами. «Спасли сирмийскому мерзавцу жизнь», — хмыкнул Багиров. «Да ладно вам злиться, я всего лишь делал свою работу», — парировал Зельцер. «Переиграли меня, хитрец». «Переиграл. Но вот о чём я думаю — Лига хочет воссоединения с Ушедшими. А вот теперь представьте себе, коллега, восемь миллиардов таких сирмийцев. Хотите с ними жить? На всех коррекции не хватит». «Да уж, вопрос… пойдёмте, выпьем вместе кофейку».

Они ушли, а меня увели в наручниках. Потом я очутился в стерильно чистой камере, на жёсткой койке, и тут-то напряжение дня сказалось по полной, потому что я начал плакать как последний идиот и никак не мог остановиться.

Я не хотел коррекции. Я хотел смерти.

Место, где они приводили в исполнение свой приговор, называлось Центром ментальной реабилитации, и в этом названии была особая ирония. Меня привезли туда одного, охранник с бластером стоял у стены и следил за каждым моим вздохом. Признаться, была мысль броситься на терранца и получить выстрел в башку, но потом я понял — он прострелит мне ноги, а дальше регенератор и снова коррекция.

Доктор-экзекутор, в отличие от охранника, держался любезно и ради меня говорил по-сирмийски, хотя нужды в этом не было никакой.

— Пожалуйста, раздевайтесь. Да, полностью. Браслет тоже снимите.

— Это обручальный браслет. Он не снимается. Пилить будем?

— Ладно, оставьте, — снисходительно согласился он. — Вообще-то не положено, но можно и с ним. Так. Готовы? Слушайте внимательно. Вас положат в коллоидный раствор и подключат к электростимуляции, чтобы мышцы не деградировали. А вот это — шлем пси-коррекции. Его вам наденут на голову. Вся процедура займёт год.

— Пытка длиною в год… какие же вы, терране, забавники.

Врач надулся и покраснел.

— Вы не правы! — гневно возразил он. — Вас введут в медикаментозную кому. Возможны только сны и грёзы, но физической боли не будет.

— То есть, могут быть кошмары, но они не в счёт.

— Вы не понимаете… Мы хотим сохранить всё лучшее, что есть в вашей душе. Всё, что можно оставить, не в ущерб цели. Вот потому так медленно.

Не знаю, что там могло быть хорошего в моей душе. На ум пришла шутка про скатерть, с которой дроид вывел все пятна, и от неё ничего не осталось.