Я встал. Взял газету. Прочитал передовицу. Громко, ровно, без интонаций — как читают официальные тексты. «Грубое нарушение государственной границы». «Решительный отпор». «Защита воздушных рубежей Родины». «Провокация американских империалистических кругов».

Зал слушал. Молча, серьёзно, без шёпота. Деревенские люди понимают такие вещи лучше, чем городские интеллигенты: если страну провоцируют, надо отвечать. Это в крови. Тысячу лет так живут.

Закончил читать передовицу. Положил газету. Посмотрел в зал.

— Товарищи. Что произошло. В ночь с тридцать первого августа на первое сентября южнокорейский гражданский самолёт нарушил нашу границу. Шёл над Камчаткой, потом над Сахалином. На запросы не отвечал. На предупредительные выстрелы — тоже. Наши лётчики действовали по уставу. Самолёт сбили над нейтральными водами. Погибли пассажиры — двести с лишним человек. Жалко. По-человечески — жалко.

Зал кивал. Молчал. Слушал.

— Но. Самолёт не должен был там находиться. Гражданский лайнер не летает над советскими военными объектами. Никогда. Это запрещено международными правилами. Если он там оказался — значит, это сделали специально. Или — пилоты ошиблись и завели машину не туда, в этом случае виноваты они и компания, которая их выпустила. Или — это провокация. Кто-то организовал, чтобы посмотреть, как мы отреагируем. Чтобы потом раздуть из этого мировой скандал. Чтобы давить на нашу страну. Чтобы вешать на нас вину за то, что мы — защищались.

Кузьмич хмыкнул в углу. Кивнул. Кузьмич — человек простой, но умный, и всё это понимал без объяснений. Просто я говорил вслух то, что и так было понятно.

— Виноваты, — продолжил я, — те, кто этих пассажиров посадил в самолёт, идущий неправильным курсом. Те, кто либо не следил за машиной, либо использовал её как прикрытие. Виноваты не наши лётчики. Лётчики — выполняли долг. Защищали страну. Вы и я живём здесь спокойно, потому что они не дают чужим самолётам летать у нас над головой. Этот «Боинг» сегодня прошёл. Завтра — другой пройдёт, с другим грузом. И что тогда? Поэтому — отпор. Жёсткий и однозначный.

— Правильно, — сказал дед Никита со своего стула. Тихо, но в тишине зала прозвучало громко. — Я с тридцать седьмого помню — нечего к нам соваться. Кто сунется — получит.

Зал кивнул. Кто-то одобрительно загудел.

— Спасибо, дед Никита.

Дед Никита помолчал, потом добавил, ни к кому не обращаясь, в воздух:

— У нас в тридцать восьмом у границы японцы лезли — на Хасане. Дали им. В сорок первом немцы лезли — дали им. Сейчас американцы пробуют — тоже надо дать. Это закон. Кто чужую землю топчет — тот и виноват, что его потом кладут.

Закон. Деревенский, простой, безоговорочный. Дед Никита прожил девяносто три года и за это время видел три полноценных вторжения в страну. Для него граница — это не абстракция, не пунктир на карте, а реальная линия, за которой враг. И через эту линию никого пускать нельзя — иначе будет как в сорок первом, когда пустили — и потом до Москвы дошли. Цена пропуска — миллионы жизней. Цена жёсткости — сотни. Деревенская арифметика: лучше сто пятьдесят, чем миллион. И с этой арифметикой не поспоришь.

Антонина встала со своего места, попросила слова. Я кивнул.

— Палваслич, — она сказала просто. — Я скажу. У меня сын мог быть в армии. Не пошёл — Мишка ваш в институте, и мой Витя в техникуме (своих внуков у Антонины не было — про «сына» она говорила про племянника, который жил у неё с тех пор, как сестра умерла). Я каждый день думаю: пойдёт он служить или нет. И если пойдёт — куда. И если в погранвойска — то будет таким же лётчиком, который должен принимать решения за полминуты. И вот я сейчас думаю: если бы это мой Витя сидел в кабине, и видел чужой самолёт, и тот не отвечает — я бы хотела, чтобы он стрелял? Или ждал, пока что?

Она помолчала.

— Стрелял. Чтобы дальше не пустить. Чтобы потом домой вернулся. Чтобы я его не в гробу встречала.

Села. Зал зашумел согласно. Степаныч хмыкнул, сказал негромко: «Правильно, Антонина.»

Я стоял и смотрел. Антонина — простая баба с фермы, без партшколы, без высшего образования, без «политической подготовки». А сформулировала точнее, чем любой политработник из обкома. Потому что говорила про живое: про племянника, про армию, про мать, которая не хочет получать гроб. И весь смысл советской противовоздушной обороны она уместила в три фразы: «стрелял, чтобы дальше не пустить, чтобы домой вернулся.»

Я закрыл собрание через двадцать минут. Нина записала в протокол: «Проведена политинформация по событиям первого сентября. Коллектив осуждает провокацию и поддерживает действия Советского правительства по защите государственных границ.» Подпись. Печать.

Люди разошлись. Кузьмич подошёл, надел кепку:

— Палваслич, людей жалко, конечно. Но — раз сунулись, что делать. Мы же не на их Сахалин лезем.

— Мы не лезем, Кузьмич.

— Вот именно.

Ушёл.

Вечер. Дом.

Катя в своей комнате — первый день в школе закончился, новый учебник литературы, Тургенев на следующий год. Валентина пришла поздно, организационный хаос первой недели. Сели на кухню, Валентина поставила чайник, я нарезал хлеб. Обычный вечер.

— Паш, — Валентина сказала после второй чашки. — В учительской весь день говорили про Боинг.

— И что говорят?

— Кто что. Старшие — что американцы, конечно, провокацию устроили, но всё равно жалко людей. Молодые — что-то путаются, ничего толком не знают. Пара нашей физкультурницы вообще сказала: «А может, наши перегнули?» Я её осадила: «Маша, не несите чепухи, вы же не разбираетесь.»

Я улыбнулся уголками губ. Валентина — директор школы, она своих учителей умела ставить на место, не повышая голоса. Маша-физкультурница, видимо, получила взгляд из тех, после которых хочется проверить, всё ли в порядке с одеждой.

— А ты — что думаешь?

Валентина налила ещё чаю.

— Я думаю — людей жалко. Двести с чем-то человек — это много. Много детей, наверное, ехало. Семьи. Это страшно. Но я думаю и другое: чужой самолёт у нашей границы, не отвечает на запросы, идёт над военными объектами — что с ним делать? Пустить дальше, до Владивостока? До Москвы? Где граница того, что можно пропускать, а что — нельзя?

Она посмотрела на меня. Серые глаза, спокойные, взрослые.

— Я понимаю, что наши лётчики не могли иначе. Понимаю, что приказ был. Понимаю, что у командования не было времени разбираться, кто там — пассажиры или нет. Они видели — нарушитель. Действовали по уставу. Могло быть по-другому? Может быть. Но в момент решения — выбора у них не было.

— Согласен, Валь.

— А кто виноват по-настоящему — те, кто этот самолёт туда пустил. Если случайно — виноваты пилоты «Боинга» и компания. Если специально — виноваты американцы. Я склоняюсь, что специально, потому что случайно так далеко от маршрута не отклоняются. Не на пятьсот километров.

— Я тоже думаю, что специально, Валь. Хотя точно никто не знает. Может, никогда и не узнаем.

— Жалко людей, Паш.

— Жалко.

Мы сидели. За окном — ранний сентябрьский вечер, ещё тёплый, с запахом яблок из сада. Деревня засыпала: огни в окнах, дым из труб, обычная жизнь.

— Паш, — сказала Валентина после паузы. — Думаешь, теперь будет хуже? С Америкой?

— Будет, Валь. На несколько лет — будет. Они на этом будут раскручивать. Санкции, пропаганда, всё прочее. Холодная война в новой фазе.

— А нам что делать?

— Работать, Валь. Что мы и так делаем. Хозрасчёт, переработка, магазин, школа. Это — наше. И никакой Рейган у нас этого не отнимет.

Валентина кивнула. Допила чай.

— Ладно, Паш. Поздно. Катя завтра в школу. Спать.

— Спать.

Я убрал чашки. Вымыл. Поставил сохнуть. Валентина пошла в комнату. Я заглянул к Кате — спит, лицом к стене, заяц рядом с подушкой (хотя «уже не маленькая», заяц всё равно остаётся).

Лёг на диван в кабинете. Лежал минуту, думал.

День прошёл. Двести шестьдесят девять человек погибли в Японском море. Это — факт. Но за фактом — много слоёв. Геополитика, пропаганда, провокации. И простая жалость к людям, которая никуда не девается, потому что я — человек.