Я сидел — минуту, две — и думал. Корреспондент «Известий». Центральная газета. Второе по значению издание в стране — после «Правды». Тираж — десять миллионов. Читатели — от Калининграда до Владивостока, от Мурманска до Кушки. Каждый чиновник, каждый директор, каждый секретарь — «Известия» на столе, утром, с чаем. Одна статья — и «Рассвет» знает вся страна.

В 2024-м — это называется медийный охват. В 1983-м — это называется политическая защита. Потому что колхоз, о котором написали «Известия», — не трогают. Не проверяют по мелочам. Не придираются. Потому что — если тронешь, а потом журналист узнает и напишет продолжение: «Передовой колхоз, о котором мы писали, — уничтожен бюрократами» — это скандал. Всесоюзный. Для того, кто тронул, — конец карьеры.

Щит. Мощный, публичный, всесоюзный.

Но — и мишень. Потому что после «Известий» — все будут смотреть. Все — проверять. Все — сравнивать: «написано — одно, а на деле — что?» И если «на деле» — не совпадёт с «написано» — удар будет вдвойне больнее. Потому что — обещали.

Ладно. Готовимся.

Лещенко приехал в среду — утренним поездом из Москвы до Курска, оттуда — на попутке (Мельниченко предлагал машину — отказался: «Я — журналист, не делегация. Доберусь»). Ещё один принципиальный. После Дымова — тенденция.

Первое впечатление — усталость. Не физическая — экзистенциальная. Игорь Семёнович Лещенко — пятьдесят лет, высокий, худой, лицо — как карта командировок: морщины — от Камчатки до Калининграда, тёмные круги под глазами — от тысячи бессонных ночей в гостиницах, взгляд — не злой, не добрый — пустой. Взгляд человека, который тридцать лет писал о «трудовых подвигах», «рекордных урожаях» и «передовых хозяйствах» — и давно перестал верить в каждое из этих слов.

Пальто — московское, но — потёртое (журналистская зарплата — не обкомовский распределитель). Блокнот — в руке. Всегда. Как у Дымова — тетрадь, как у Нины — блокнот, как у Зинаиды Фёдоровны — ведомость. Инструмент профессии. Фотоаппарат — «Зенит», на шее, тяжёлый, с объективом «Гелиос-44», который старше некоторых моих колхозников.

— Павел Васильевич? — рукопожатие — вялое, без энтузиазма. — Лещенко. «Известия». Мне сказали — у вас тут образцовое хозяйство.

— Сказали правильно, — ответил я.

— Это все говорят, — Лещенко чуть улыбнулся. Улыбка — профессиональная, вежливая, ни к чему не обязывающая. — Сто колхозов — сто «образцовых хозяйств». Потом смотришь — коровник грязный, трактора ржавые, а цифры — нарисованные. Ничего личного — просто опыт.

— Ничего личного, — я кивнул. — Смотрите. Всё — открыто. Документы, поля, фермы, цеха, люди. Без подготовки, без показухи. Что увидите — то напишете.

Лещенко посмотрел — впервые за разговор — с интересом. Не привык. Обычно — программа: «сначала — правление, доклад, цифры на доске, потом — образцовый коровник (вычищенный к приезду), потом — банкет в столовой, потом — фотография председателя с орденом на фоне пшеницы». Формула — одна на всю страну. Он знал её наизусть. Я — тоже. И именно поэтому — ломал.

— Без подготовки? — переспросил он.

— Без подготовки. Идём.

День первый. Поля.

Июль — середина лета: пшеница — в рост, зелёная стена по пояс, колосья ещё не налились, но — обещают. Крюков — встретил нас на краю поля номер три, в своей вечной куртке, с тетрадкой.

— Иван Фёдорыч, расскажите товарищу корреспонденту — что у нас.

Крюков — рассказал. По-крюковски: без предисловий, без «в свете решений пленума», без — лирики. Севооборот. Четыре тысячи четыреста гектаров. Три бригады. Норма высева — двести двадцать на гектар (не типовые двести пятьдесят — рассчитанные). Подкормки — по результатам почвенного анализа (бор, молибден — совместная работа с Воронцовым). Ожидаемая урожайность — тридцать плюс. На отдельных полях — тридцать пять. Публикация в «Земледелии» — «Применение микроэлементных подкормок на чернозёмах». Вот — копия.

Лещенко — записывал. Молча. Быстро. Блокнот — мелким почерком (родственная душа — Дымов, Зинаида Фёдоровна, Нина: страна людей, которые записывают).

— Тридцать пять центнеров — это правда? — спросил он. Вопрос — не наивный. Вопрос — профессиональный. «Правда?» — значит: «Вы понимаете, что я проверю?»

— Правда, — Крюков ответил. Спокойно. Как человек, которому нечего скрывать. — Тридцать пять и два — рекорд прошлого года. Поле номер четырнадцать. Бригадир — Кузьмичёв. Хотите — покажу. Оно — вон, за перелеском.

— Покажите.

Пошли. Крюков — впереди, Лещенко — за ним, я — замыкающий. По полевой дороге, через перелесок, по траве — мокрой от утренней росы (лещенковские ботинки — московские, тонкие — промокли за десять минут). Поле четырнадцать — кузьмичёвское, гордость, рекорд. Пшеница — густая, ровная, как по линейке. Лещенко — остановился. Посмотрел — долго. Потом — нагнулся, потрогал стебель.

— Хорошая, — сказал. Тихо. Не в блокнот — себе.

Крюков — промолчал. Но я видел: доволен. Когда человек, который видел сотню полей по всей стране, говорит «хорошая» — это значит больше, чем орден.

Кузьмич — встретил нас у мехдвора. Не предупреждённый (я — не предупреждал, как обещал — без подготовки). Стоял — в телогрейке, в кепке, грязный после утренней смены. Увидел — меня, незнакомца с фотоаппаратом, Крюкова.

— О! — сказал Кузьмич. — Гости?

— Корреспондент «Известий», — сказал я. — Игорь Семёнович. Хочет посмотреть — как работаем.

Кузьмич — посмотрел на Лещенко. Оценивающе. Так смотрят мужики на чужаков — не враждебно, но — с дистанцией. «Кто такой? Зачем? Чего хочет?»

— Из Москвы? — Кузьмич спросил.

— Из Москвы, — Лещенко кивнул.

— А, — Кузьмич кивнул. — Ну, пойдём. Покажу.

И — повёл. По мехдвору, по тракторам (каждый — по имени: «вот этот — Митричев, этот — Серёгин, этот — мой, ДТ-75, семьдесят восьмого года, ходит как часы»), по полю (своему, четырнадцатому: «Вот — тридцать пять, тут — всё моё, каждый комок земли — знаю»), по складу (семена, удобрения — «считаем теперь, каждый мешок — в тетрадке»).

Лещенко — записывал. Фотографировал. «Зенит» щёлкал — Кузьмич на фоне трактора, Кузьмич у поля, Кузьмич — с тетрадкой (той самой, хозрасчётной, которую завёл три месяца назад).

— Тетрадка — это что? — Лещенко ткнул блокнотом.

— Хозрасчёт, — Кузьмич произнёс слово — с гордостью. Три месяца назад — морщился. Сейчас — гордится. — Считаю — сколько соляры на гектар, сколько удобрений, сколько — семян. Разница — моя. Бригадная. Ежели экономлю — премия. Ежели транжирю — из своих.

— И — экономите?

— А то! — Кузьмич надвинул кепку на затылок. — Маршрут — поменял. Сеялку — обслужил. Простой — сократил. За три месяца — двенадцать процентов экономии на горючем. Двенадцать! А я — тридцать лет пахал и не считал.

Лещенко — записал. Долго. Потом — посмотрел на Кузьмича:

— Иван Михалыч, а зачем вам это? Считать?

Кузьмич — задумался. Серьёзно, по-настоящему. Не для красного словца — для ответа.

— Затем, — сказал он медленно, — что раньше — мне было всё равно. Солярка — государственная. Удобрения — государственные. Трактор — государственный. Пахал — и ладно. А теперь — считаю. И вижу: это — не государственное. Это — наше. Бригадное. Моё. Когда — моё — считать не лень.

Лещенко — поднял глаза от блокнота. И — впервые за полтора дня — выражение лица изменилось. Не улыбка — не Лещенко, он улыбается редко. Но — удивление. Настоящее. Профессиональное. Удивление человека, который тридцать лет писал о колхозах — и впервые услышал от бригадира слово «моё».

Это — момент. Момент, ради которого — весь визит. Не цифры, не ведомости, не справки. Кузьмич — на мехдворе, в грязной телогрейке, с кепкой на затылке — говорит «моё». И журналист из «Известий» — понимает: это — настоящее. Не показуха. Не подготовленная речь. Живое.

День второй. Переработка. Ферма. Магазин.

Антонина — встретила в белом халате. Не потому что ждала (я — не предупреждал). Потому что — всегда. В переработке — всегда в белом. На ферме — ватник. Два мира — два костюма.