Не скажешь. Потому что — если скажешь — сумасшедший. Или — шпион. Или — хуже.

— Миш, — я положил руку ему на плечо. — Я не могу объяснить — почему. Но — поверь. Ты мне — когда-нибудь не верил?

Мишка задумался. Серьёзно, по-взрослому. Вспоминал.

— Ну… когда ты сказал, что в институт надо, а не в армию — я не верил. Думал — зассал за меня, — он осёкся. — Ну, то есть — испугался. А потом — Колька ушёл. И Витька. И — ты оказался прав.

Колька Марков. В Афганистане. Жив — последнее письмо было в январе. «Всё нормально, тётя Валя, кормят хорошо, служу», — и между строк — ничего, потому что военная цензура. Витька Самохин — тоже уйдёт. Через полгода — «груз 200». Но этого Мишка ещё не знает. И — пусть не знает как можно дольше.

— Вот, — сказал я. — Верь. Английский и программирование. Не вместо — в дополнение. Радиоэлектроника — основа. Но — добавь. Найди возможность.

— Ладно, бать, — Мишка кивнул. Не с энтузиазмом — с доверием. Тем самым, которое — дороже любого энтузиазма. — Попробую. У нас в библиотеке — есть самоучитель английского. «Бонк», кажется. И — на вычислительном факультете, говорят, машинный зал по вечерам — свободный. Может, пустят.

— Пустят. Если попросишь нормально — пустят.

Он улыбнулся. Мишкина улыбка — широкая, лёхкинская (от деда, видимо — Дорохов-старший, которого я никогда не видел, но чьи гены — вот они, в этой улыбке). Улыбка — не младенческая, не детская. Взрослая. Восемнадцатилетняя. Улыбка человека, который вырос — и которого я вырастил. Ну, отчасти. Пять лет из восемнадцати. Но — главные пять лет, потому что именно в эти пять — решалось: армия или институт, Афганистан или общежитие, цинковый гроб или паяльник.

Паяльник — победил. И за это — я готов выслушать про осциллограф С1–65 ещё двадцать раз.

— Бать, а ты чего в Курск-то приехал? — Мишка разливал чай (кипятильник — в стакане, чай — индийский, пачка со слоном, сахар — кусковой, наколотый). — По делам?

— В обкоме был. Отчёт.

— В обкоме? — глаза — круглые. — Бать, ты же — председатель. Тебя чё, в обком вызывают?

— Не вызывают. Приглашают, — я отпил чай. Горячий, крепкий, студенческий — три заварки из одного пакетика. — У нас — эксперимент. Хозрасчёт. Обком курирует.

— Хозрасчёт? — Мишка сморщился. — Это же — экономика? Скучно.

— Скучно — это когда денег нет. А когда считаешь — когда есть.

— Ну, бать, — Мишка рассмеялся. — Ты всегда — со своими приколами. Ладно, расскажи — как там? Дома? Мамка как? Катька?

— Мама — нормально. Школа. Директорствует. Катя — стихи пишет. Отличница.

— А Генка? — Мишка спросил. — Он мне писал — говорит, в армию хочет. Это — правда?

Генка Сальников. Друг Мишки. Деревенский, рассветовский. Тот самый, с которым — радиоузел, кружок, усилитель. Двадцать лет — взрослый, по советским меркам. Армия — логичный шаг для тех, кто не поступил.

— Генка — решил сам, — сказал я осторожно. — Взрослый. Его выбор.

— Бать, но ты же… — Мишка запнулся. — Ты ж меня — не пустил. А Генку — пускаешь?

— Генка — не мой сын.

Повисло. Мишка — смотрел, и я видел: он понимает. Не головой — чем-то глубже. Что я — спасал. Что армия — не просто «два года отдать Родине». Что Колька, Витька, Генка — каждый из них рискует попасть туда, откуда возвращаются не все. И что я — знал это. Заранее.

— Бать, — Мишка тихо. — Ты — чего-то боишься?

— Всегда, — сказал я. — За тебя — всегда.

Мишка отвёл глаза. Восемнадцать лет — возраст, когда отцовский страх раздражает. Когда хочется сказать: «Бать, отстань, я — взрослый, сам разберусь.» Но — не сказал. Промолчал. Принял. Потому что — Колька Марков. Потому что — за пять лет Мишка научился одному: когда бать боится — он боится не за себя. За других. И это — не слабость. Это — ответственность.

— Ладно, — он хлопнул по столу. — Хватит грустить. Пошли — покажу лабораторию. Там — бать, ты не поверишь — ЭВМ стоит! Здоровая такая, шкаф! «Электроника Д3–28»! Мигает! И ленту печатает!

Я улыбнулся.

— Пошли.

Лаборатория — на втором этаже учебного корпуса. Комната — большая, светлая. Столы — с приборами, которые для Мишки — чудо, а для меня — музейные экспонаты. Осциллограф С1–65 — зелёный экран, ручки — бакелитовые, следы от паяльника на корпусе (студенты — не церемонятся). Генератор Г3–109 — блок с кнопками, тяжёлый, советский. Стенды для лабораторных работ — с разводкой проводов, клеммами, предохранителями.

И — в углу — «Электроника Д3–28». Персональная ЭВМ, советская, образца восемьдесят первого года. Экран — маленький, зелёный. Клавиатура — огромная. Системный блок — размером с тумбочку. В 2024-м — музей. В 1983-м — передний край технического прогресса.

— Видишь? — Мишка сиял. — На ней — «Бейсик» есть! Я — уже пробовал. 10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10 — и она печатает! Бесконечно! Клёво, бать!

10 PRINT «HELLO», 20 GOTO 10. Бесконечный цикл. Первая программа каждого начинающего программиста — от IBM до ZX Spectrum, от Курска до Кремниевой долины. Мишка — написал её сам. Без подсказки. Без «учи программирование» — до моего разговора. Просто — увидел машину и — попробовал. Инстинкт. Техническое любопытство — генетическое, неистребимое.

— Миш, — я сказал. — Вот это — и есть программирование. То, о чём я говорил. Вот с этого — начни.

— С «Бейсика»? Да ладно, это ж — игрушка…

— Игрушка сегодня. Инструмент — завтра. Поверь.

Мишка посмотрел на экран. Зелёные буквы — HELLO HELLO HELLO — бежали вниз, бесконечно, как время, которого у нас — конечное количество. Тринадцать месяцев — андроповских. Потом — год Черненко. Потом — пять лет Горбачёва. Потом — всё.

Мишке — двадцать восемь, когда рухнет СССР. Двадцать восемь — возраст, когда нужно кормить семью, строить карьеру, выживать. Те, кто к двадцати восьми будет знать английский и программирование — выживут. Те, кто будет знать только «ТОЭ» и «радиосхемы» — будут чинить телевизоры за бутылку.

Я — знаю. И я — не могу сказать. Могу только — «поверь».

И Мишка — верит. Не понимая — верит. Как Валентина. Как Нина. Как все, кто — рядом, кто — доверился, кто — не знает почему, но — идёт за мной.

Иногда — это невыносимо. Знать — и молчать. Видеть — и не показывать. Вести — не объясняя куда.

Но — веду. Потому что альтернатива — не вести. И тогда — Мишка в девяносто третьем стоит на рынке и торгует китайским ширпотребом. Или — хуже. Нет. Не будет. Я — не позволю.

Обратная дорога. Три часа — УАЗик, трасса, мартовский вечер.

Мишка — остался в общежитии. Проводил до выхода, обнял — крепко, по-взрослому, хлопнул по спине (когда успел стать таким — здоровым, широким, мужиком?). Сказал: «Бать, приезжай ещё. И — мамку привози. Скучает.»

Скучает. Валентина — скучает. Не говорит — но скучает. Комната Мишки дома — убрана, проветрена, на столе — ничего (журналы «Радио» он забрал), только — фотография класса, десятый «А», выпуск восемьдесят второго. Валентина — иногда заходит, стоит — минуту, две — и выходит. Не плачет. Просто — стоит.

Первый ребёнок уехал. Нормально. По-человечески — нормально. Дети вырастают, уезжают, живут своей жизнью. В деревне — это закон: ребёнок вырос — уехал в город, учиться, работать, строить. Деревня — отпускает. Не всегда — легко, но — отпускает.

Только я — не «просто отец». Я — человек, который знает будущее. Который видит дорогу — и знает, где на ней — ямы, обрывы, тупики. Мишка — на этой дороге. Впереди — восемь лет относительной стабильности. Потом — хаос. И я — могу только подготовить. Не защитить — подготовить. Научить — плавать до того, как начнётся наводнение.

Английский. Программирование. Два навыка, которые в девяностых превратятся в пропуск. В капитал. В разницу между «выжил» и «не выжил». В 2024-м это звучит банально — «учи английский, учи программирование» — каждый второй блогер говорит. Здесь, в 1983-м — это пророчество, которому никто не поверит. Кроме — Мишки. Который верит — мне.

Темнело. Фары — в стену весеннего снега, рыхлого, мокрого. Дорога — знакомая, каждый поворот — наизусть. Справа — лес, тёмный, мартовский. Слева — поля, ещё под снегом, но — скоро. Через месяц — посевная. Четыре тысячи двести гектаров. Хозрасчёт — в полях, не на бумаге.