«Нашёл покупателя. Цена нормальная. Нужно срочно подписать документы. Приезжай.»

Я перечитала его еще раз, уже без злости. Злость за ночь никуда не делась, просто опустилась глубже и легла тяжёлым слоем, на котором держалось всё остальное. Под ним была усталость. Под усталостью — страх. Не тот, громкий и панический, а тихий, липкий, который сидит под рёбрами и не даёт ровно вдохнуть.

Пальцы легли на экран. Ответ получился коротким.

«Я в командировке. Приехать не могу.»

Отправив сообщение, я ещё секунду смотрела на переписку, словно ждала, что он тут же начнёт давить снова. Телефон молчал. И от этого стало еще тревожнее.

Утро было серым, сырым, с подтаявшим снегом под окнами и тусклым, растянутым светом, от которого день казался бесконечным. На кухне закипел чайник, потом щелкнул и затих. Я стояла у стола с кружкой в руке и думала, что тянуть время — единственное, что у меня пока получается. Ехать в Москву незачем. Подписывать что-то не глядя — тем более. Оставалось только держаться за эти несколько дней и делать вид, что контроль всё ещё у меня.

На работе было не по-утреннему напряженно. Люди говорили тише обычного, но не от сонливости. В коридорах то и дело обрывались разговоры, как только я подходила ближе. Диспетчерская жужжала звонками, где-то хлопнула дверь, потом другая. Рабочая суета шла своим чередом, только под ней чувствовался знакомый нервный ток — такой бывает, когда решение уже принято, а вслух его ещё не объявили.

В кабинет Волкова я не заглядывала. Не из гордости. Просто не хотелось ловить на себе лишние взгляды.

Документы на столе лежали в обычном порядке. Отчёт, сводка, таблица по сменам. Я открыла файл, поправила цифры, отправила письмо, ответила на два вопроса из снабжения. Руки делали привычное, голова была занята другим. Сколько можно выиграть времени, если Максим начнёт давить через адвоката; что делать, если найдёт способ продать квартиру без меня; можно ли вообще удержать дом, если денег на выкуп всё равно нет.

Около обеда в коридоре зашептались так явно, что даже делать вид стало бессмысленно. Две женщины из кадров разговаривали у окна и, заметив меня, разом замолчали. Через минуту мимо прошёл техник из ночной смены, бросил кому-то вполголоса: «Всё, вопрос закрыли», — и исчез за лестницей.

Я не пошла ничего выяснять. Сидела, глядя в монитор, и слушала, как за дверью продолжается этот негромкий, тянущийся гул. Потом кто-то в соседнем кабинете произнес уже громче:

— С ней всё. Увольняют.

Меня не надо было спрашивать, о ком речь.

Холодок прошёл вдоль спины. Елену не было жалко. Но в таких историях никогда не увольняют одного человека и не закрывают на этом все концы. Что-то еще обязательно останется висеть. И почти всегда — на ком-то другом.

В обед я спустилась в столовую, торопливо проглотила свою порцию и направилась обратно к себе. Проходила по длинному коридору, когда из-за угла показалась Елена.

Пальто на ней сидело безупречно, как всегда. Волосы собраны, губы сжаты, лицо бледное, но уже без растерянности. Только глаза стали ярче и злее.

Мы остановились на расстоянии шага.

Она осмотрела меня с головы до ног, так, словно увидела не человека, а неприятное обстоятельство.

— Довольны? — выдавила негромко.

Вопрос прозвучал с вызовом, почти грубо.

— Нет, — ответила я. — Мне не до вас.

Уголок ее рта еле заметно дрогнул.

— Повезло вам.

— В чём? — поинтересовалась я устало.

— Что всё сложилось так удобно, — произнесла она и чуть склонила голову. — Но на вашем месте я бы не обольщалась.

Ответить хотелось резко. Сказать что-нибудь об утечке, о жалобе, о том, как удобно она сама пряталась за чужими спинами. Вместо этого я просто смотрела на неё и чувствовала, как тяжёлой волной поднимается раздражение.

— Мне и без этого есть о чём думать, — отрезала я.

Елена усмехнулась одними губами.

— Для тебя это не закончится так просто.

Она прошла мимо, задев меня плечом. Запах духов потянулся следом — терпкий, приторно тошнотворный. Я ещё несколько секунд стояла в коридоре, до боли сжимая пальцы.

Рабочий день дотянулся до вечера, и ближе к шести кабинеты начали пустеть. Разговоры стихли, шаги стали реже, у проходной уже собирались машины. Я выключила компьютер, надела куртку и вышла, чувствуя себя не уставшей даже — выжатой.

Дорога до служебного дома прошла как в мутной пленке. Фары выхватывали из темноты снег, серые фасады, чужие окна. Во двор я свернула, не сбавляя особенно скорости, и только у подъезда невольно убрала ногу с газа.

У дома стояли люди.

Немного — трое или четверо. Женщина в пуховике, мужик в темной шапке, ещё кто-то у самого крыльца. Никто не кричал, не бегал, просто переговаривались вполголоса, глядя вверх.

Сердце неприятно толкнулось.

Я заглушила двигатель. Некоторое время сидела, вцепившись в руль, и смотрела на их лица, пытаясь понять, что произошло. У подъезда что-то обсуждали, качали головами, женщина коротко всплеснула руками.

— Совсем уже, — донеслось до меня сквозь закрытое стекло. — Что за хулиганство…

Дверь машины я открыла осторожно, как будто от этого могло зависеть, окажется происходящее настоящим или нет.

Морозный воздух ударил в лицо. Кто-то из стоявших у подъезда обернулся. Узнал меня. И сразу отвел глаза.

Я подняла голову.

Сначала взгляд зацепился за серый фасад, полосы света на чужих шторах, за тонкие ветки у стены. Потом выше. На третьем этаже зияли два черных провала.

Мои окна. Разбитые вдребезги. Стекло ещё висело по краям рваными зубьями, а внутри виднелась комната — открытая настежь холоду, чужим глазам, всей этой чертовой улице.

Подъезд встретил пустотой и тусклой лампой под потолком. Лифт не работал. Пришлось подниматься пешком, чувствуя, как с каждым пролетом внутри становится тяжелее.

Дверь в квартиру открылась с привычным щелчком.

Первое, что ударило — холод. Сквозняк прошёлся по коридору, зацепил рукава, пробрался под одежду. Тихо звенело стекло, перекатываясь под ногами.

Я не сразу вошла. Стояла на пороге, держась за ручку, как будто это еще могло что-то изменить.

В комнате было не просто холодно — открыто. Словно границы стерли, и теперь сюда мог зайти кто угодно. Ветер свободно гулял по полу, шевелил бумаги на столе.

Мелькнула нелепая мысль: утром здесь всё было на своих местах. Чашка у мойки, документы, куртка на спинке стула. Обычная, временная, но всё-таки жизнь.

Сейчас от неё ничего не осталось. Только сквозняк и чужие следы.

Осколки валялись по всему полу, подоконник засыпан мелкой крошкой, занавеска колыхалась от ветра, как чужая.

На полу у стены лежал камень.

Я подошла ближе. Бумажка, примотанная к нему скотчем, шуршала на ветру. Кривой почерк, несколько слов:

«Убирайся обратно в Москву».

Руки на секунду повисли в воздухе, не зная, что предпринять.

Телефон оказался в ладони раньше, чем появилась мысль. Список контактов открылся сам собой. Диспетчер. Механик. Ещё один номер. Гудки уходили в пустоту, обрывались, начинались заново. Никто не отвечал.

Я стояла посреди комнаты, в которой уже нельзя было находиться, и пыталась решить, что делать дальше.

Вариантов не было.

Пальцы остановились на имени Волкова.

Гудки шли дольше, чем хотелось.

— Да, — ответил он.

— У меня… — голос зацепился. Пришлось начать заново. — Окна разбиты.

Пауза на том конце длилась всего секунду.

— Где вы?

— Дома.

— Не выходите. Я сейчас подъеду.

Связь оборвалась.

Время потянулось вязко. Я не включала свет. Сидела на краю стола, застегнув плотнее куртку, и смотрела на чёрный проём окна. Ветер гнал в комнату холод и уличный шум.

В подъезде отчетливо прозвучали шаги, и в дверь постучали. Волков остановился на пороге, окинул взглядом комнату. Осколки, окно, камень на полу.