— Спасибо, — протянула, глядя куда угодно, только не на него. — За кран. И вообще.

Голос прозвучал ровнее, чем было внутри.

Волков вытер руки полотенцем.

— Утром пришлю сантехника, — произнес он так, будто ничего не произошло. — Кран надо менять.

Я кивнула. Поправила рукав, который и так сидел нормально. Лишь бы занять руки.

И вдруг, сама не понимая зачем, выдохнула:

— Я замужем.

После этих слов стало так тихо, будто вода снова остановилась.

Волков не дрогнул.

Просто посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Я понял, — ответил он.

И тут меня почему-то кольнуло почти до злости.

— Ничего вы не поняли.

Он молчал.

Не перебивал. Не торопил. И признаться стало еще труднее.

Я отвернулась к окну. В стекле дрожал мой смутный силуэт, за которым была только темная ночь.

— Мы… — слово застряло. — Я с ним развожусь.

Сказать это вслух оказалось странно. Не больно уже. Но всё ещё трудно. Как признать не поражение — пустоту в том месте, где раньше что-то держало изнутри.

— Понял, — произнес Волков уже иначе. Тише.

Я усмехнулась безрадостно.

— Нет. И это к лучшему.

Он ничего не ответил.

В этом молчании не было равнодушия. Скорее то редкое, почти забытое ощущение, когда тебя не добивают вопросами и не лезут туда, куда сам ещё не готов пускать.

Пришлось продолжить самой — коротко, почти зло, потому что иначе не получалось.

— Там все слишком грязно. Муж. Сестра. Мать, которая пытается решить за всех, как нам теперь жить. И беременность. Чужая. Которую мне уже успели предложить в нагрузку к браку.

Слова прозвучали жёстче, чем я планировала. Но смягчать их больше не хотелось.

Волков медленно положил полотенце на стол.

— Вам не надо мне ничего объяснять, — прошептал он.

Я закрыла глаза на секунду.

Такие фразы самые опасные, потому что после них перестаешь защищаться.

— Я и не собиралась, — пробормотала я.

— Собирались, — ответил он спокойно.

И впервые за весь этот разговор в его голосе мелькнуло что-то похожее на тёплую насмешку.

Я всё-таки посмотрела на него.

Надо было что-то сказать. Свести всё обратно к крану, сантехнику, мокрому полу, к чему угодно, что не напоминало бы о почти поцелуе и признании на тесной кухне.

Но Волков сделал это за меня.

— У нас тут не слишком богатая культурная программа, — произнёс он после короткой паузы.

Я моргнула.

— Что?

— На севере, — пояснил он. — Театр не обещаю. Оперу тоже.

Уголок его рта дрогнул едва заметно.

— Но есть кино.

Я посмотрела на него, не сразу поняв, что он вообще имеет в виду.

Он продолжил всё тем же ровным тоном, будто предлагал не свидание, а вполне практичную вещь:

— Если хотите, съездим.

У меня внутри почему-то стало совсем тихо.

Сто лет не была в кино.

Не дома перед ноутбуком, не на бегу — по-настоящему. Чтобы выбраться вечером, сесть в тёмный зал, забыть хотя бы на два часа, кто ты и что у тебя за жизнь.

Смешно.

Как будто он предложил не сеанс. А кусок нормальной жизни, в которой можно просто пойти куда-то вечером и не объяснять никому, почему.

— Я… — начала я и замолчала.

Слишком быстро соглашаться было нельзя. А отказывать — не хотелось.

Волков ждал спокойно. Не подталкивал. Не спасал меня даже от этого ответа.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Можно.

Он кивнул. Без лишних слов, будто именно этого и ожидал.

— Тогда договорились.

И снова воцарилась тишина.

Но уже не та, что была секунды назад.

Он ушёл через несколько минут — коротко, по-деловому напомнив, что сантехник будет утром. Я закрыла за ним дверь и долго стояла, прижав ладонь к холодному замку.

В квартире снова стало тихо.

На кухне ещё пахло водой и чем-то его — холодным воздухом, мокрой тканью, спокойствием. Полотенце, которым он вытирал руки, осталось на столе. Глупая мелочь. Но убрать его сразу я почему-то не смогла.

Подошла к окну. За стеклом ничего не было, кроме тёмного двора и редкого света в чужих окнах.

Пальцы сами поднялись к губам.

Я коснулась их едва заметно, почти сердито, словно проверяя, не придумала ли всё это.

Нет. Не придумала.

Сегодня между нами все изменилось.

Ночью я почти не спала.

Стоило закрыть глаза, и передо мной снова вставала тесная кухня, мокрый металл мойки, его закатанные рукава, капли воды на запястьях. Я переворачивалась на другой бок, натягивала одеяло до подбородка, потом сбрасывала его — в квартире было душно. Под утро я всё-таки задремала, но ненадолго.

В дверь позвонили в половине восьмого.

Я вздрогнула, села на кровати и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Потом вспомнила про сантехника. Накинула халат, пригладила волосы ладонью и пошла открывать.

На площадке стоял сонный мужчина в ватнике и с ящиком инструментов в руках.

— От Сергея Андреевича, — произнес он вместо приветствия.

Я молча отступила в сторону.

Он прошёл на кухню, поставил ящик на пол и сразу полез под мойку. Квартира наполнилась стуком железа, короткими ругательствами сквозь зубы и запахом сырости. Я стояла у стола с кружкой в руках и смотрела в окно. За стеклом лежал серый утренний снег, на ветру трепыхалась полоска пакета, зацепившаяся за кусты.

— Тут менять надо, — буркнул сантехник. — Давно бы уже.

Я кивнула, хотя он этого не видел.

Пока он возился, я собиралась медленнее обычного. Дважды меняла свитер, зачем-то дольше стояла перед зеркалом, потом разозлилась на себя и просто заплела волосы. Внутри с самого утра жило глупое, липкое ожидание вечера. Я не хотела называть это ожиданием, но оно никуда не девалось. Мешало застегивать пуговицы, отвлекало, заставляло вслушиваться в собственные мысли так, будто от этого зависело что-то важное.

Сантехник ушёл ближе к девяти, оставив после себя запах мокрой пакли и новый кран — блестящий, чужой, слишком аккуратный для этой кухни. Я быстро натянула куртку, схватила сумку и выскочила из квартиры.

На базу я приехала позже обычного.

Ещё в коридоре почувствовала, что что-то не так.

Возле лестницы стояли две женщины из кадров, говорили вполголоса и замолчали, когда я прошла мимо. В приемной кто-то резко захлопнул папку. Из кабинета Волкова доносились голоса: мужской и женский.

Я остановилась у двери, на секунду, не больше, и толкнула её.

В кабинете было тепло. Даже слишком.

Елена Викторовна стояла у стола, чуть подавшись вперёд, ладонью опираясь на край. Волосы аккуратно уложены в замысловатую прическу, лицо спокойное, будто она здесь не гость, а хозяйка.

Волков расположился напротив, листал распечатку.

Оба посмотрели на меня одновременно.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе, — ответила Елена Викторовна. И сразу добавила, не меняя тона: — Я как раз объясняю Сергею, что у нас неприятности. Ночью пошёл скачок по короткому плечу.

Волков отложил лист.

— Время?

— Три двадцать семь. Потом в четыре ноль две, — ответила она. — Не авария. Но картинка настораживает.

Он перевёл взгляд на меня.

— Вчера во время осмотра что-то меняли?

— Нет. Только прокладку на узле.

— Настройку клапана?

— Я не трогала.

Елена Викторовна чуть качнула головой.

— Странно. До этого всё держалось ровнее.

Я сжала пальцы на ремне.

— Если бы проблема была в прокладке, это бы сразу вылезло по соединению.

Она посмотрела на меня внимательно, без улыбки.

— Я не спорю. Всего лишь показываю, что в журнале.

Волков снова взял распечатку, быстро пробежал глазами.

— Поедем, посмотрим.

У меня внутри что-то сразу подтянулось, будто тело уже приготовилось выйти следом. Но Елена заговорила раньше:

— Сергей, мне сейчас не нужен разбор на месте. Мне необходимо быстро понять, что происходит. Если Наталья Олеговна уверена, что ничего лишнего не трогала, пусть поднимет вчерашние записи, согласования и всё, что оформляла после выезда. Чтобы потом не искать задним числом.