Пеппе поморщился, но спорить не стал.

— Ладно.

— Сначала я еще раз сам посмотрю точку. Ближний подход, охрана, вход, где держат Педро. Вы сидите тихо и ждете. Hasta que yo dé la señal, nadie se mueve. (Пока я не дам сигнал, никто не дергается.)

Чало передернул затвор помповика и тихо сказал:

— Si está vivo, lo sacamos. (Если он жив, мы его вытащим.)

— Вытащим, — киваю соглашаясь с ним и добавляю. — Или сдохнем на подходе. Но сидеть и ждать, пока Игнасио его дорежет, точно не будем.

Мы вышли через боковую дверь. За углом, под брезентом, стоял старый темно-синий фургон. Пеппе сорвал брезент, залез за руль. Я полез в салон, Чало сел рядом со мной. Оглядев темную улицу, я втянул носом влажный ночной воздух и коротко бросил:

— Vámonos. (Поехали.) С этого момента работаем быстро и тихо.

Фургон мягко тронулся с места.

Фургон мы загнали в темный карман между двумя складскими коробками, метрах в двухстах от дома. Дальше на колесах было уже нельзя — слишком тихо вокруг и легко засветит машину. Пеппе поставил фургон под навес с облезлой вывеской какой-то закрытой мастерской, заглушил двигатель и остался за рулем. Чало хотел было выйти следом за мной, но я остановил его жестом.

— Сидите тут тихо, — говорю им. — Если через двадцать минут не вернусь — уходите на круг и смотрите по обстановке. Pero antes de tiempo, ni un movimiento. (Но раньше времени — ни шага.)

Чало недовольно дернул щекой, но спорить не стал. Только крепче сжал помповик, лежавший у него на коленях.

— No tardes. (Не задерживайся.)

— Постараюсь.

Я выскользнул наружу, тихо прикрыв за собой дверь фургона, и сразу ушел в тень.

Ночь в промзоне была не глухая, а вязкая — с редкими звуками, которые разносятся далеко. Где-то бухнул металл, на другой улице, пару раз чихнув, завелся двигатель, вскоре машина уехала и все снова утонуло в безмолвии. От порта тянуло соленой водой, соляркой и какой-то тухлятиной. Влажный воздух лип к коже.

К дому я пошел не прямо, а по широкой дуге. Сначала вдоль задних стен складов, потом срезал через захламленный пустырь, потом вышел на параллельную улицу и уже оттуда начал подбираться ближе. Спешить было нельзя, под ногами валялись стекло и строительный мусор. Лишний звук может выдать. Любая разведка, сделанная в спешке, быстро превращается в самоубийство.

Старый двухэтажный дом стоял чуть в стороне от остальной линии зданий. С лицевой стороны к нему вела разбитая бетонка. Во дворе темнел только один пикап, приткнутый почти вплотную к стене. Значит, уехали действительно почти все. Уже неплохо.

Я лег у кучи старых поддонов за соседним забором и несколько минут просто смотрел.

Окна первого этажа были заложены кирпичом наглухо и грубо замазаны цементом. На втором висят железные ставни, косо посаженные, но крепкие. Задний вход проверил потом — обошел дом через узкий проход между стеной и сетчатым забором. Там все оказалось еще хуже: дверь была не просто закрыта, а забита досками и прихвачена толстой железной полосой. Ломать и лезть через нее — вообще не вариант.

Значит, вход один. И выход, по сути, тоже. Это мне не нравится, но деваться некуда. Обхожу дом кругом еще раз, гораздо медленнее. Теперь нужно как следует оценить основной вход.

Разгильдяй-часовой стоял у двери, чуть в стороне от крыльца, прислонившись плечом к стене, и курил. Дробовик держал небрежно, стволом вниз, как человек, который уже давно решил, что сегодня ничего интересного больше не случится. Огонек сигареты то вспыхивал, то гас, выхватывая из темноты нос, подбородок и край щеки. Молодой. Не самый тупой, раз выставили наружу, но и не особенно собранный. Не прячется. Не ходит. Ночь не слушает. Просто стоит и дымит. Разиня.

Очень хорошо. Нам именно такой и нужен.

Игнасио увез с собой основную стаю и, скорее всего, оставил лишь небольшой караул. Он уверен, что дело уже сделано. Аугусто мертв, Педро захвачен, район свой, ночью сюда никто не сунется. За такую уверенность обычно и платят кровью.

Приседаю за ржавым мусорным контейнером на углу и еще раз прокручиваю все в голове. Подходы. С фронта — открыто, но есть темные пятна и мусор, за которым можно рвануть короткими перебежками. Слева — узкий проход между домом и сеткой, там я уже прошел. Справа — пикап и полоса утоптанной земли до соседнего склада. Окна бесполезны. Задний вход глухо забит.

Значит, если лезем — то только через переднюю дверь. Снять часового, зайти внутрь, а дальше по обстановке.

Заглянуть внутрь заранее я никак не могу. Ни щели, ни окна, ни второго входа. Дом держит свое нутро при себе. Это раздражает, но главного не меняет. Разведка не всегда дает красивую и ясную схему. Иногда она просто показывает, куда бить. Здесь слабым местом были часовой и общая расхлябанность точки.

Еще раз смотрю на пикап во дворе. Если внутри начнется шум, кто-то может рвануть к нему. Это уже задача Пеппе. Он останется снаружи, на страховке, и если кто-то выскочит — встретит огнем. Мы с Чало пойдем внутрь. Другого разумного варианта не вижу.

Часовой бросил окурок под ноги, раздавил его каблуком и лениво зевнул. Потом снова прислонился к стене, чуть удобнее перехватив дробовик.

Начинаю медленно отходить той же дугой, что и пришел. Не бегом, не пригибаясь слишком низко — лишняя суета заметнее спокойствия. Сначала за контейнер, потом вдоль забора, через проход, за угол соседнего склада, и только там уже быстрее, почти бесшумно, ушел в темный карман, где ждал фургон.

Пеппе увидел меня первым. Приоткрыл дверь изнутри.

— ¿Y? (Ну?)

Забираюсь в салон тихо прикрыв дверь.

— Точка слабая, — говорю им. — Это не основная база. Времянка. Основные уехали. Во дворе один пикап. Окна мертвые, задний вход наглухо забит. Рабочий вход только один — передний.

Чало сразу подался вперед:

— ¿Cuántos? (Сколько?)

— Снаружи один. У двери. С дробовиком. Стоит открыто, курит, не прячется. Внутрь я не заглянул — не было возможности. Но их там точно не толпа.

— А Педро? — спросил Пеппе.

— Не видел. Pero él está allí. (Но он там.)

Я перевел взгляд с одного на другого.

— План такой. Идем к дому ногами. Сначала я тихо снимаю часового ножом. Без шума. Потом мы с Чало сразу входим внутрь. Работаем по обстановке: быстро, коротко, без беготни по всем комнатам. Наша задача — найти Педро, выдернуть его и убрать тех, кто останется между нами и выходом.

— ¿Y si hay más dentro de los que creemos? (А если внутри их больше, чем мы думаем?) — спросил Чало.

— Entonces improvisamos. (Тогда будем импровизировать.) — отвечаю, твердо глядя ему в глаза.

— А я? — уточнил Пеппе.

— Ты делаешь то, о чем уже говорили. Держишь выход. Смотришь двор и дверь. Si alguien sale corriendo — lo tumbas. (Если кто-то выскочит — валишь.) Мы перед выходом дадим сигнал — двойной свист.

Пепе кивает показывая что все понял. Я, уловив движение, продолжаю его инструктаж.

— Если мы тащим Педро, а за нами полезут — прикрываешь. Pero dentro no entras para nada. (Но внутрь не лезешь вообще.) Понял?

Пеппе еще раз кивнул.

— ¿Entramos por la puerta y ya? (Входим через дверь и все?) — нервно уточнил Чало.

— Да. Другого входа нет. И это нам даже на руку. — Я посмотрел на него. — Как только часовой падает, ты сразу за мной. No te pares, no hables, solo sígueme y cúbreme la espalda. (Не тормозишь, не разговариваешь, просто идешь за мной и прикрываешь спину.) Понял?

Чало коротко ответил.

— Bien. (Хорошо.)

— ¿Listos? (Готовы?) — спрашиваю, оглядывая обоих.

— Listos. (Готовы.) — почти одновременно отозвались они.

Я проверил, как нож выходит из ножен, и еще раз прокрутил в голове картинку: дверь, часовой, узкий вход, темнота внутри, Педро где-то в глубине.

Плана лучше уже не будет. Надо действовать.

— Vamos con Dios, o con el Diablo, según se vea. (Пойдем с Богом или с дьяволом — уж как получится.) — усмехнулся Чало, нервно, одними губами.