Сегодня век приватизма и преимуществ частных компаний. Это наводит на мысль, что спасение современного мира, где всё решают деньги, акции и сильные личности, придёт из крупного частного капитала. Так что Билл Гейтс, который успешно продавал программное обеспечение для компьютеров, представляется более крупной фигурой, чем Билл Клинтон, играющий на саксофоне и доказывающий свою маскулинность в Овальном кабинете. В общем, будущее демократии, и не только в России, я связываю не с выборными институтами представительной демократии, а с частными структурами.

При этом важно, чтобы эти структуры не стали диктаторскими: как только диктатура оказывается в «кольце врагов», она становится по-настоящему агрессивной и держится на противопоставлении себя всему миру. К примеру, если Россию по легенде якобы действительно хотят захватить из-за нефтегазовых месторождений, то встаёт закономерный вопрос: почему тогда никто не захватывает ОАЭ, где их гораздо больше? А вооружённых сил и ядерного щита у них нет, то есть, получается, «приходи и владей»? Во всяком случае, Саддам Хусейн на собственном горьком опыте убедился, что «дела так не делаются».

Будущее мира не в упрощении, а в усложнении. Оптимальная структура мира видится мне в своего рода современной Священной Римской империи. В синтезе интересов государства и частного бизнеса, которые будут вовлечены в единую систему, когда бюджеты стран станут как минимум сопоставимы с бюджетами процветающих крупных корпораций, которые порой становятся «государством в государстве». Будущее же есть только у мира, где авторитарные и демократические структуры научатся эффективно взаимодействовать.

Токвиль: «У нации есть два способа ослабить силу власти. Первый способ состоит в ослаблении власти в самой её основе, причём в этом случае общество подчас лишается права и возможности защищать самое себя: подобное ослабление власти и есть то, что в Европе обычно называется установлением свободы.

Существует также и второй способ уменьшить роль власти в обществе: он заключается не в том, чтобы лишить общество ряда его прав, и не в том, чтобы парализовать его действия, а в том, чтобы рассредоточить эту власть, передав её в разные руки, увеличить число должностных лиц, признавая за каждым из них всю полноту власти, необходимую для выполнения порученных ему обязанностей. У некоторых народов подобное рассредоточение государственной власти ещё может вести к анархии; однако само оно не таит в себе ровным счётом ничего анархического. Следует сказать, что в результате такого разделения сила власти становится менее непреодолимой и не столь опасной, но при этом власть вовсе не разрушается».

Антон Баков: Токвиль справедливо отмечает, что власть можно или ослабить саму по себе, то есть не давать ей абсолютные полномочия, и тогда она не сможет превратиться в тираническую, – или осуществить разделение власти между разными людьми и уровнями.

В России, с одной стороны, было создано много законов, позволяющих людям подавать друг на друга в суд. Благодаря этому регионы могли жаловаться в Конституционный суд на федеральную власть, а местное самоуправление могло требовать от «федералов» и от региональных властей компенсации финансовых ресурсов, потраченных впустую из-за неэффективных решений.

Население же имело возможность обжаловать решения органов госвласти и местного самоуправления. Но вся эта система самозащиты практически не работала, потому что у людей не было внутренней свободы, которая бы позволила как руководителю любого ранга, так и «простому смертному» защищать свои попранные права.

Отсутствие свободы, готовность покориться беззаконию, неготовность воспользоваться абсолютно законными правами привели к тому, что судебная система не работала эффективно. Все были настроены на то, чтобы сдаться тем, кто стоит выше них в социальной иерархии.

Классический пример: принимается решение отменить выборы губернаторов. Но при этом ни один легитимный губернатор, выбранный населением, не возражает против этого решения. И Конституционный суд также не выступает в поддержку губернаторов. Все дружно смиряются с тем, что всё так и должно быть.

Лично у меня есть опыт взаимодействия с властью в разных инстанциях. Я даже судился с Владимиром Путиным (на что не многие в России решились бы) за Дворец творчества учащихся, так называемый Дворец Пионеров. Это одно из наиболее презентабельных зданий в Екатеринбурге, где в кружках занимались сотни школьников. И именно его президент в 2000 году решил отдать во владение своему тогдашнему полпреду Петру Латышеву для размещения в нем представительства президента.

Я действовал сугубо по закону: я записал в один из кружков свою дочь, взял справку о том, что она член кружка, а потом как законный представитель несовершеннолетней девочки обратился в Верховный суд с просьбой отменить соответствующий пункт решения президента.

Мне ответили, что поскольку указ опубликован в сборнике нормативных актов, то вопрос не подлежит рассмотрению в Верховном суде. Тогда я направился в Конституционный суд, где мы с представителем президента достигли соглашения: дворец остался у детей, а полпредство начало строительство помпезного здания в другом месте – на берегу Исети.

Так я убедился, что маленькое индивидуальное сопротивление одного человека может остановить произвол. А вот в Санкт-Петербурге, к примеру, не нашлось ни одного смельчака, который бы обжаловал аналогичное незаконное решение о передаче под полпредство Дворца бракосочетаний. В общем, там, где люди «вставали на дыбы», складывалась одна ситуация, а там, где не было таких людей – другая.

В обществе должны и могут сосуществовать и аристократия, и демократия, и монархия, причём одно и второму, и третьему не противоречит. При этом демократия должна быть только прямого действия. И граждане должны иметь все шансы воспользоваться её возможностями, например, в форме реализации общественных инициатив на разных уровнях, в том числе на муниципальном. Яркие примеры – общественный протест против точечной застройки или выступления за сохранение тех или иных объектов, природных парков и т. п.

Само собой разумеется, что и монархия в эпоху инноваций, гаджетов, соцсетей и глобализации не будет походить на наши привычные представления о ней как о некоей пыльной музейной достопримечательности. Она будет совсем иной. Так что всё течёт – всё меняется.

Токвиль: «Если государственный чиновник в Новой Англии совершает преступление при исполнении своих служебных обязанностей, то он всегда предстаёт перед обычным судом.

Если же он совершает административную ошибку, то его наказывает суд, имеющий чисто административный характер; а в тех случаях, когда дело весьма серьёзное или не терпит отлагательства, судья выполняет функции данного чиновника.

Однако американское законодательство обращено в первую очередь к частным интересам; и именно с этим основополагающим принципом постоянно приходится встречаться при изучении законов Соединённых Штатов».

Антон Баков: Меня немного удивляет, что мы говорим сейчас о чиновниках как об особой касте. Как о ком-то выдающемся и неординарном. Никто же, скажем, не относится с «придыханием» к тем же ассенизаторам, электрикам или металлургам. А о чиновниках рассуждают абсолютно все, потому что в России граждане убеждены, что все они квалифицированно разбираются в трёх вещах – воспитании детей, футболе и управлении государством.

Один из моих знакомых утверждает, что Россия отстаёт от Европы, потому что в России была диктатура, потом демократия, а в Европе-то наступила бюрократия. В Россию же бюрократия в европейском понимании так и не пришла.

Сегодняшняя ситуация и в Европе далека от идеальной, потому что в среде современных еврочиновников ни награда за благие поступки, ни ответственность за преступления не возлагаются на одного человека, пусть даже тирана, а как будто «размазываются по тарелке» среди специалистов.