Однако более всего пострадало мирное население Ичкерии: правозащитники из «Мемориала» насчитали 50 тыс. жертв конфликта, экс-глава Ичкерии Джохар Дудаев называл цифру 80 тыс. человек. Такие же данные озвучил и российский генерал Александр Лебедь (по другой версии тот же Лебедь говорил о 100 тыс. погибших).

Несколько слов об украинском ядерном оружии. Пронырливая «Нью-Йорк Таймс» написала о том, что Украина владела 4000 единицами ядерного оружия и 1200 ядерными боеголовками на 176 межконтинентальных ракетах. Минобороны Украины рапортовало о более чем 1500 ядерных боезарядов.

Ядерными торпедами, минами и снарядами были также оснащены корабли Черноморского флота, имелись на его вооружении и тактические ракеты с ядерными боеголовками. Всего же ядерных единиц насчитывалось 3—4 тысячи. Примечательно, что, похоже, доподлинно о ядерном потенциале Украины в те времена не знал толком никто. Но в любом случае советских запасов в украинских шахтах вполне хватило бы, чтобы «раздербанить» шар земной раз и навсегда.

Всё же за возврат в российские закрома ядерного оружия с соседями пришлось расплачиваться, и не только деньгами. По версии некоторых политологов, именно из-за сложившейся ситуации России пришлось отдать Украине Крым, отделившийся от неё ещё во времена Горбачёва и провозгласивший себя 16-й республикой СССР под надёжной защитой сначала советской, а потом и российской армии.

Часть российских военных, мягко говоря, была недовольна: выходило, что Ельцин «отблагодарил» их за участие в расстреле Верховного Совета тем, что отобрал «любимую игрушку» на юге! Кроме того, благодаря непопулярным, пусть и вынужденным реформам рейтинг Ельцина стремительно катился по направлению к плинтусу, а реформаторский «Выбор России», который народ презрительно называл не иначе как «Выбросом», на выборах в Госдуму проиграл демагогам из ЛДПР. Так что Ельцину, кровь из носу, нужны были симпатии военных… И вот тут-то и «пригодилась» «кавказская история». На первый взгляд, в огороде бузина, а в Киеве дядька. Ан нет…

Я, как и большинство россиян в 1994 году, был категорически против колониальной войны, тем более, против противостояния с пострадавшими ещё от сталинских репрессий чеченцами. Мы заняли активную позицию: наша Областная дума приняла антивоенное заявление, а мой будущий друг Борис Немцов передал Ельцину миллион «антивоенных» подписей нижегородцев.

Тогда я поинтересовался у «главного по национальностям» Сергея Шахрая, почему авантюрный марш-бросок был сделан именно в направлении братской Чечни, а не, к примеру, ещё более братской Украины. Ведь чеченцы, что было признано даже во времена Пушкина и Лермонтова, воют куда лучше украинцев, а главное, ещё с раннего детства знают все горные тропы как свои пять пальцев. То есть воевать с ними на их территории – то же, что плевать против ветра.

Осторожный Шахрай тогда отшутился, а история с боеголовками всплыла совсем недавно, уже после второго пришествия России в Крым…

Впрочем, вскоре наступил момент, когда Федерация больше не могла посылать на юг «свежую кровь». Во-первых, потому что повестка в армию стала восприниматься миллионами российских матерей практически как похоронка, что било и по престижу вооружённых сил, и по рейтингам политиков. Во-вторых, потому что профессионалы, которые, в отличие от «желторотых» солдатиков, могли и жизнь свою сберечь, и на войне заработать, порой возвращались с передовой не только с огромными деньгами, но и с расшатанной вдрызг нервной системой. Были случаи, когда они ставили растяжки по заказу бандитов, отстреливали друг друга и взрывали любовников своих жён, которые появлялись за время отсутствия бойцов. В общем, Россия платила за колониальную войну на юге «по полной».

Долгое время Ельцина выставляли дураком. Или психически неполноценным человеком. Или как минимум антигероем, утонувшим в алкогольной зависимости. В последнем была доля правды, но отчасти и сознательная политика тех, кому он очень не нравился, а также людей, которые хотели выглядеть на фоне Ельцина «белыми и пушистыми».

Людей, которым Ельцин умудрился чем-нибудь насолить, было предостаточно. Примеров масса. Среди них – Александр Коржаков, бывший глава службы безопасности Ельцина и экс-депутат Госдумы, относящийся к шефу с болезненным самолюбием москвича, наблюдающего за успешным выскочкой из провинции. Москвича, так и оставшегося в «большой тени» амбициозного провинциала. Но были у БНЕ и другие неизбежные недоброжелатели.

В 1994-м Ельцин не согласился с тем, как НТВ интерпретировало чеченский конфликт. Президент потребовал «расставить точки над i» с Гусинским, хозяином НТВ. Аргументы Гусинскому привели столь «убедительные», что тому пришлось на время уехать в Лондон.

В том же 1994-м Совбез РФ списал очередной обвал рубля (а сколько их ещё будет!) на спекуляции ряда неугодных банков, среди которых были «Альфа-банк», «Нефетехимбанк», «Межкомбанк» и, конечно, «МОСТ-банк» Владимира Гусинского.

Экс-мэр Москвы Юрий Лужков был другом Ельцина, в чём тот сам признался в книге «Президентский марафон»: «Долгое время я пытался разобраться: что же произошло в наших отношениях? Ведь мы когда-то были друзьями. Мэр всегда поддерживал политический курс на реформы, на свободное предпринимательство… Но после невероятно помпезного пышного 850-летия Москвы у Лужкова, очевидно, началось головокружение от успехов. Он стал всё больше вмешиваться в общероссийские политические дела… В острых ситуациях, которые касались его лично, Юрий Михайлович научился занимать удивительную позицию: внешне – принципиальность и искренность, а внутри – жёсткий, абсолютно холодный расчёт… Наконец, он стал открыто нападать на президента».

В 1999 году Лужков, ощутив прилив сил и политических амбиций, создаёт движение «Отечество – вся Россия» и рвётся к верховной власти. Сверхосторожный Ельцин «на воду дует» и подозревает его в симпатиях к коммунистам и желании установить диктатуру в сочетании с бюрократическим капитализмом. В общем, Лужков сначала жалуется на охлаждение короля-Солнце, а потом заявляет, что президент «в таком состоянии здоровья не может решать многочисленные вопросы государства». В общем, Лужков, почувствовав слабость Ельцина, открыто переходит в оппозицию.

У Ельцина было и немало недоброжелателей и завистников. Впрочем, что греха таить, «поздний Ельцин» действительно надломился. Огромная ответственность и осознание неподъёмности взваленной на себя ноши постоянно давили на него. Да, только он, практик «от сохи», мог поверить, что, причесав законы, можно изменить в лучшую сторону и наш замученный и искалеченный народ. Конечно, в реализации реформаторских порывов Ельцину просто не у кого было учиться. Он никогда не работал за границей, крайне редко и мало там бывал. Ему было гораздо проще сравнить состояние полок в магазинах, нежели структуру социума, которая рядовому туристу, как известно, в глаза не бросается. Поэтому Ельцин и был оптимистом. В отличие, например, от Путина, который опирался на познания, приобретенные за пять лет работы в ГДР, и этот опыт явно не прибавлял ему оптимизма. Вероятно, именно поэтому Путин и отверг ельцинский курс на слепое копирование западных образцов и до сих пор выражает симпатии к эпохе СССР.

Вообще, придумать что-либо новое действительно непросто. Но, увы, разочарование в политике 90-х коснулось не только Путина, но и президентской Администрации, где при Ельцине, собственно, и базировался штаб реформ.

Безусловно, Ельцин ощущал, что реализация прежнего курса требовала всё большего насилия над обществом и, главное, над собой. Некогда богатырское здоровье главы государства начало давать сбои, расслабление приносило только спиртное.

Когда Ельцин совсем уж «отпускал вожжи», его окружение деликатно называло это «работой с документами». С документами-то Ельцин действительно умел работать и работал. Но перебирать бюрократические бумажки, рождающие всё более отчётливое ощущение тупика, ему было не интересно. Вот пьянка… пьянка совсем другое дело!