— Я не ношу туфельки, — ответила она. И вдруг — быстро, почти резко: — Антон, прости, я перезвоню.

Бросила трубку.

Он посмотрел на экран. Восемь утра. Что может случиться в восемь утра, чтобы бросать трубку? У неё магазин открывается в десять. У неё нет начальника. Она сама себе хозяйка.

Тогда он впервые подумал: «Что-то здесь не так».

Но он отогнал эту мысль. Слишком рано. Слишком мало информации. Он решил наблюдать. Аналитик в нём проснулся и включил режим сбора данных.

Данные не заставили себя ждать.

Через неделю они договорились встретиться в субботу. Антон купил билеты на выставку импрессионистов — она говорила, что любит Моне. Заказал столик в ресторане рядом. Приехал в галерею за полчаса.

В три часа её не было.

В три пятнадцать он написал: «Я на месте».

В три тридцать позвонил. Гудки.

В четыре она ответила. Голос — усталый, чужой.

— Антон, прости, я не могу сегодня.

— Что случилось?

— Срочные дела.

— Какие дела в субботу в четыре часа дня?

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Я не могу сейчас объяснять. Прости.

И повесила трубку.

Антон стоял посреди галереи, сжимая в руке два билета. Он не привык к такому. Его никогда не отменяли в последний момент без объяснений.

Он уехал домой. Не звонил, не писал. Решил, что даст ей пространство.

Она написала сама — через два дня.

«Привет. Прости за субботу. Были форс-мажоры. Давай встретимся в среду?»

Он ответил: «Давай».

В среду она снова отменила. За час до встречи. На этот раз причина была — «мигрень».

В пятницу — снова. «Завал в мастерской, клиент срочный».

Антон начинал злиться. Но стоило им встретиться — и злость уходила. Потому что при встрече она была прежней. Ласковой, внимательной, заботливой. Смотрела на него так, будто он был центром вселенной. Задавала вопросы, помнила детали. Однажды спросила: «Как там твой проект по межбюджетным трансфертам? Ты говорил, что защищаешь его в пятницу». Он был потрясён — он упомянул об этом мельком две недели назад.

«Она действительно меня слушает», — подумал он тогда.

Но заноза внутри росла.

Однажды он предложил заехать к ней домой. Просто так, без намёка. «Приготовлю ужин, посмотрим кино. Ты всё время у меня, я ни разу у тебя».

Олеся, которая секунду назад смеялась над его историей про коллегу-идиота, замерла.

— Не надо, — сказала она слишком быстро.

— Почему?

— Там бардак. Я не готова.

— Олесь, меня бардак не смущает. Ты была у меня раз десять. У меня в спальне до сих пор коробки из-под новой кофеварки валяются.

Она покачала головой, и её улыбка стала натянутой.

— Давай не сейчас, ладно?

Он не настаивал. Но внутри засела ещё одна заноза.

В следующий раз он спросил более прямо. Они лежали в его постели, в темноте, и он водил пальцем по её позвоночнику.

— Олесь, ты никогда не приглашаешь меня к себе. Это странно. Я не хочу давить, но… у тебя есть что-то, что ты от меня скрываешь?

Она не ответила сразу. Долго молчала, глядя в потолок.

— У всех есть что-то, что они скрывают, — сказала она наконец.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу тебе дать сейчас.

— А когда сможешь дать другой?

Она повернулась к нему, положила ладонь на его щеку.

— Антон, я не играю с тобой. Пожалуйста, поверь. Просто… есть вещи, которые я не могу объяснить, не разрушив то, что между нами строится. Дай мне время.

Он хотел спросить: «Время на что?» Но не спросил. Потому что в её глазах было столько боли, столько настоящего, неподдельного страха, что он испугался сам. Не за себя — за неё.

Он поцеловал её в лоб.

— Ладно, — сказал он. — Время так время.

Но он знал — долго так продолжаться не может. Рано или поздно ему придётся либо принять её правила, либо потребовать ответов. И он не был уверен, что готов к тому и другому.

А пока — он просто наслаждался моментами, когда она была рядом. И терпел, когда её не было.

Сцена ревности

Прошёл ещё месяц. Антон был влюблён по уши, и это начало его бесить. Не сама любовь — чувство было прекрасным, наполняющим, заставляющим просыпаться по утрам с улыбкой. Бесила её оборотная сторона: неопределённость, недосказанность, ощущение, что он танцует на минном поле.

Олеся продолжала вести себя странно. То она была ласковой, нежной, проводила с ним целые выходные — и он был на седьмом небе. То вдруг исчезала на два-три дня, не отвечая на звонки, а потом появлялась с улыбкой и словами «прости, завал». Он замечал, что после таких исчезновений у неё иногда были красные глаза — будто она плакала. Но на вопросы «что случилось?» она отвечала: «Аллергия на пыльцу».

Он знал, что это ложь. Она работала с цветами каждый день — какая ещё аллергия?

Самым острым моментом стала суббота, которую он запланировал за две недели. Он купил билеты на концерт её любимой джазовой певицы — та приезжала на один вечер, билеты стоили бешеных денег, и Антон был счастлив, что успел их урвать. Он не сказал Олесе про сюрприз, только попросил оставить вечер свободным.

В пятницу вечером она позвонила сама. Голос был странный, сдавленный.

— Антон, завтра я не смогу.

Он замер.

— Что случилось?

— Срочные дела. Прости.

— Олесь, это уже пятый раз за два месяца. Ты можешь объяснить, что за дела? Я хочу понять. Я хочу помочь.

— Ты не можешь помочь, — отрезала она. — Извини.

— Я купил билеты на джазовый концерт, — сказал он, уже не сдерживая раздражения. — На ту певицу, которую ты обожаешь. Билеты стоили пятнадцать тысяч. Я хотел сделать тебе сюрприз.

Тишина. Он слышал её дыхание.

— Антон… я правда не могу.

— Потому что не хочешь? Или потому что у тебя кто-то есть?

Вопрос повис в воздухе, как нож. Он не планировал его задавать. Он вообще не планировал сцен ревности — считал их уделом слабых и неуверенных. Но сейчас, в эту субботу, с билетами в кармане и обидой, копившейся неделями, он сорвался.

— Что? — голос Олеси стал ледяным.

— Я спрашиваю, — продолжил он, уже не в силах остановиться, — есть у тебя кто-то ещё? Потому что твоё поведение, Олесь, классическое. Ты пропадаешь, ты врёшь про «завалы», ты не приглашаешь меня к себе. Всё это пахнет одним: ты не одна. И я, вероятно, запасной вариант.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — её голос дрожал.

— А ты объясни! — он повысил голос. — Объясни нормально, по-человечески. Я взрослый мужик, Олеся. Я могу многое принять. Но я не могу принять, когда меня водят за нос. Если у тебя есть мужчина — скажи. Я уйду. Без скандала, без претензий. Но не играй со мной в эти игры.

Пауза. Долгая, тягучая, как жевательная резинка.

— Ты серьёзно? — спросила она тихо.

— Абсолютно.

— Ты думаешь, я тебе изменяю? — в её голосе появилась сталь.

— Я не знаю, что думать. Потому что ты мне ничего не говоришь.

— И поэтому ты решил, что самое лучшее — это устроить мне допрос с пристрастием? Обвинить в том, чего нет?

— А что есть? — крикнул он. — Скажи мне! Что есть, Олеся?

— Всё, — сказала она глухо. — Разговор окончен.

И повесила трубку.

Антон попытался перезвонить — сбросила. Написал сообщение — прочитала, не ответила. Он просидел в своей гостиной до двух ночи, прокручивая в голове разговор. Он был зол. На неё — за то, что она не говорит правду. На себя — за то, что не сдержался, что позволил эмоциям взять верх. Он, аналитик, человек логики, устроил сцену ревности как последний ревнивец.

И в то же время он знал: он был прав. Не в форме — в сути. Что-то было не так. И он имел право знать.

Она не выходила на связь два дня. Антон уже начал думать, что всё кончено — ну, бывает, ошибся человеком. Жалко, больно, но переживёт. Он уже мысленно прощался, прокручивал в голове, как вернёт билеты на концерт и удалит её номер.

На третий день, вечером, зазвонил телефон.