Но были дни, когда она пропадала.

В первый раз это случилось через десять дней после ресторана. Они договорились встретиться в субботу — он купил билеты в кино, на фильм, который она хотела посмотреть. За два часа до сеанса пришло сообщение: «Прости, не могу. Срочный заказ. Давай в воскресенье?»

Антон ответил: «Ок». Перенёс билеты.

В воскресенье — снова: «Извини, не получится. Клиентка нервничает, надо переделывать букет».

В понедельник он написал сам: «Может, кофе?» Ответ пришёл через четыре часа: «Завал. Напишу».

Она написала в среду. Как ни в чём не бывало: «Привет! Я скучала. Давай встретимся сегодня?»

Антон хотел спросить, что случилось. Хотел сказать: «Ты меня игнорируешь три дня, это некрасиво». Но когда они встретились — она обняла его так, будто не видела месяц, поцеловала и прошептала на ухо: «Прости. Я была занята. Но думала о тебе». И он растаял. Потому что в её глазах была тоска. Настоящая. Не наигранная.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — она улыбнулась. — Просто устала. Тяжёлая неделя.

Он не поверил. Но не стал давить.

Страсть

Это случилось в пятницу. Олеся пришла к нему после закрытия мастерской — усталая, но с горящими глазами. Он готовил ужин — ризотто с белыми грибами, свой коронный рецепт. Она стояла в дверях кухни, смотрела, как он колдует у плиты.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — никто никогда мне не готовил. Никто.

Антон обернулся. В её глазах было что-то такое, от чего у него перехватило дыхание. Не благодарность. Не удивление. Что-то более глубокое. Что-то, что она прятала очень долго и сейчас, возможно, впервые, показывала.

— Ты шутишь? — спросил он.

— Нет. Мужчины, с которыми я встречалась, умели только заказывать доставку. Или водили в рестораны. Но чтобы кто-то стоял у плиты и делал для меня… — она не договорила.

Антон выключил плиту. Повернулся к ней. Подошёл вплотную. Взял её лицо в ладони.

— Привыкай, — сказал он.

И поцеловал.

В этом поцелуе было всё, что накопилось за последние недели: напряжение первых встреч, нежность долгих разговоров, горечь её исчезновений, радость возвращений. Она ответила — жарко, жадно, как будто ждала этого момента всю жизнь. Её пальцы вцепились в его рубашку, притягивая ближе.

— Антон, — прошептала она между поцелуями.

— Что?

— Не останавливайся.

Он не остановился.

Они переместились в гостиную. Свет не включали — только уличные фонари за окном рисовали на стенах причудливые тени. Антон стянул с неё свитер — она помогала, нетерпеливо дёргая ткань. Потом джинсы. Потом кружево — чёрное, тонкое. Она стояла перед ним в свете фонарей — бледная, гибкая, с родинкой на левом бедре. Неидеальная. Самая красивая.

— Ты богиня, — сказал он.

— Я обычная, — ответила она, но в голосе не было скромности. Только правда.

Он поцеловал её плечо, ключицу, впадинку между грудями. Она выгнулась, застонала — тихо, сдержанно, как будто боялась, что кто-то услышит.

— Здесь никого нет, — сказал он. — Только мы.

— Я знаю, — прошептала она. — Просто привычка.

Больше они не говорили. Потому что слова стали не нужны.

Она была жаркой, как пламя. Он — сильным, но осторожным, боялся сделать больно. Она кусала его плечо, чтобы не кричать. Он шептал её имя — снова и снова. Их тела двигались в одном ритме, как будто давно знали друг друга. Как будто репетировали это в своих снах.

Потом — тишина. Только дыхание. Два разгорячённых тела на смятой постели. Она лежала у него на груди, водила пальцем по его ключице. Он гладил её по спине, чувствуя каждый позвонок.

— Ты как будто специально для меня сделана, — сказал он.

— Или ты для меня, — ответила она.

Они лежали, смотрели в потолок, молчали. Антон чувствовал себя так, будто нашёл то, что искал. Не в переносном смысле — буквально. Часть пазла, которую он даже не знал, что потерял.

Через час Олеся села на кровати и начала одеваться.

Антон приподнялся на локте.

— Ты куда?

— Домой, — сказала она спокойно, застёгивая джинсы.

— Олесь, уже час ночи. Останься.

Она покачала головой, не оборачиваясь.

— Не могу.

— Почему? — он сел на кровати. — Ты одна. Я один. Какая разница, где спать?

Она натянула свитер, поправила волосы. Подошла к нему, поцеловала в лоб — легко, как ребёнка.

— Разница есть, — сказала она. — Я не остаюсь. Не в первый раз. Такой у меня пунктик.

— Какой пунктик?

Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то, что он не мог прочитать. Не каприз. Не игру. Что-то настоящее. Страх. Или боль. Или привычка, въевшаяся в кожу.

— Я не объясню, — сказала она. — Просто прими как факт. Я не останусь.

Антон хотел спросить «почему», но что-то остановило его. Он видел, что этот вопрос причинит ей боль. Или заставит врать. Он не хотел ни того, ни другого.

— Хорошо, — сказал он. — Не оставайся. Но я тебя провожу.

— Не надо, я на такси.

— Я тебя провожу, — повторил он жёстче.

Она не стала спорить.

Он довёз её до дома — до той самой девятиэтажки, у подъезда которой они целовались в прошлый раз. Она вышла из машины, нагнулась к окну.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не давил. За то, что не потребовал объяснений.

— Я не умею давить, — ответил Антон. — Я умею ждать.

— Жди, — она поцеловала его в щёку. — Я, может быть, научусь оставаться.

И ушла.

Антон смотрел ей вслед. В голове крутилось одно и то же: «Почему одинокая свободная девушка не остаётся на ночь?» Это было странно. Не подозрительно — странно. Он не мог найти логического объяснения. И это беспокоило его больше, чем он готов был признать.

На следующее утро он проснулся от сообщения. Олеся написала в девять: «Доброе утро. Спасибо за вчера. Я позвоню».

Он ответил: «Хорошо».

Она позвонила в обед. Голос был странный — сдавленный, как будто она говорила шёпотом.

— Привет, — сказала она. — Ты как?

— Нормально, — ответил Антон. — А ты? Голос какой-то…

— Всё хорошо, — перебила она. — Антон, прости, я перезвоню.

И бросила трубку.

Антон посмотрел на экран. Что могло случиться в обед, чтобы бросать трубку? Она не работала в офисе, у неё свой магазин. Какие срочные дела?

Она перезвонила через два часа. Как ни в чём не бывало. Спросила, как он спал, что делал, не хочет ли встретиться вечером. О том, что случилось в обед, — ни слова.

Антон не спросил. Решил, что не хочет показаться навязчивым. Что у каждого есть право на личное пространство. Но внутри засела маленькая заноза.

Через несколько дней они снова встретились. Она пришла к нему — сама, без звонка. Стояла на пороге, замёрзшая, с красным носом.

— Я скучала, — сказала она тихо. — Можно я войду?

Он впустил.

В этот вечер она была другой. Ласковой, нежной, почти покладистой. Она не смотрела на часы, не отвлекалась на телефон. Сидела у него на коленях, пока он работал за ноутбуком (пришлось закрыть важный отчёт), и молчала. Просто была рядом.

— Олесь, — спросил он, когда они легли в постель. — Почему ты в прошлый раз не осталась?

Она повернулась к нему, посмотрела в глаза.

— Я уже ответила: пунктик.

— Но сегодня-то ты не уходишь?

— Сегодня не ухожу, — она улыбнулась. — Сегодня я хочу быть с тобой.

Он не стал спрашивать, в чём разница. Просто обнял её и уснул, чувствуя её дыхание на своей груди.

Утром она ушла рано — пока он ещё спал. Оставила записку на тумбочке: «Спасибо. Я позвоню». И телефон. Тот самый, который молчал всю ночь.

Антон проснулся от того, что в квартире было пусто. Он нашёл записку, прочитал, усмехнулся. Потом набрал её номер — просто чтобы услышать голос.

— Алло, — ответила она. Голос — снова странный, сдавленный.

— Ты убежала, как Золушка, — сказал он. — Туфельку забыла?