Внутри пахло мокрой землёй, зеленью и чем-то сладким. Прохладно, как и положено в цветочном магазине. Олеся стояла за рабочим столом, перевязывая лентой букет из белых хризантем. Светлые волосы собраны в низкий пучок, на ней — чёрный свитер и джинсы, поверх — фартук с карманами. Она подняла голову, увидела Антона — и улыбнулась.

— Пришёл, — сказала она. Не спросила — констатировала.

— Я же обещал.

Он протянул розы. Она взяла, понюхала, одобрительно кивнула.

— Пять штук. Классика. Без пошлости. Молодец.

— Я умею выбирать цветы, — сказал Антон.

— Ты умеешь выбирать цветы для обычных девушек, — поправила она. — Для меня — не знаю. Я же флорист. Я вижу каждый недочёт.

— И есть недочёты?

— Есть, — она улыбнулась, ставя розы в ведро с водой. — Но ты старался. Проходи, садись.

Она указала на стул у окна. Рядом на низком столике уже стояли две кружки. Антон сел, огляделся. Стены выкрашены в светло-серый, на полу — керамогранит, на подоконниках — фиалки и кактусы. Ничего лишнего. Рабочее место, не музей.

— Чай будешь? — спросила Олеся, разливая по кружкам из заварного чайника.

— А у тебя есть кофе?

— Нет. Только травяной. Привыкай.

Она поставила перед ним кружку. Села напротив, на высокий табурет. Антон сделал глоток — мятный, с лёгкой горчинкой. Терпимо.

— Рассказывай, — сказала она.

— О чём?

— О себе. Ты пришёл, я тебя впустила. Значит, ты мне интересен. Но я не умею вытягивать клещами. Рассказывай сам.

Антон откинулся на спинку стула. Он не любил говорить о себе — не потому, что стеснялся, а потому, что считал это скучным. Но сейчас почему-то не хотелось отделываться общими фразами.

— Мне тридцать пять. Работаю аналитиком в бюджетной сфере. Квартира своя, машина. В браке не был. Детей нет. Отец умер, мать в другом городе. Спортзал три раза в неделю. Иногда в пятницу бар с друзьями. Всё.

— Скучный ты, — сказала Олеся без осуждения.

— Так и есть, — согласился он. — А ты?

— А я — цветочная фея, — она усмехнулась. — Двадцать восемь. Своя мастерская. Живу одна. Люблю джаз, не люблю кофе. Иногда в пятницу — тоже бар, но с подругами.

— И всё?

— И всё, — она подняла на него глаза. — Пока.

Он хотел спросить, что значит «пока», но передумал. В её глазах было что-то, что не располагало к быстрым ответам.

Она вернулась к букету. Антон смотрел, как работают её руки: ловко, уверенно, без лишних движений. Она отрезала стебли под углом, убирала лишние листья, перевязывала лентой. Всё это она делала почти не глядя, будто пальцы жили своей жизнью.

— Ты любишь свою работу? — спросил он.

— Очень, — ответила она, не поднимая головы. — Знаешь, в чём кайф? Ты берёшь кучу разрозненных веток, бутонов, листьев — и собираешь из них нечто цельное. Красивое. Как будто из хаоса создаёшь порядок. Тебе, аналитику, должно быть понятно.

— У меня цифры. Тоже порядок. Но без красоты.

— Это ты так думаешь, — она подняла на него взгляд. — В каждой цифре есть красота. Просто ты её не видишь. Или не хочешь.

Она отложила готовый букет в сторону, потянулась к новой партии цветов — на этот раз розовые пионы и белая гортензия.

— Это для женщины, — пояснила она. — У неё юбилей. Пятьдесят лет. Муж заказал.

— Красиво, — сказал Антон.

— Посмотрим, как она примет, — Олеся пожала плечами. — Женщины в пятьдесят бывают капризными. Им кажется, что двадцать осталось в прошлом, и цветы должны это компенсировать.

— А что компенсирует тебе? — спросил Антон.

Она замерла на секунду. Потом снова улыбнулась — но улыбка вышла чуть грустной.

— Хороший вопрос, — сказала она. — Я подумаю над ним. Когда-нибудь.

Они проговорили больше двух часов. Олеся закончила букет для юбилярши, собрала ещё один — для какой-то девушки на свидание, третий — просто потому что «настроение было». Антон сидел, пил чай, смотрел на её руки и чувствовал, как внутри разгорается что-то, чему он не мог дать название. Не страсть — та была бы понятной. Не влюблённость — для неё слишком мало времени. Что-то другое. Предчувствие.

Когда он уходил, она остановила его в дверях.

— Антон.

— Да?

— Ты мне нравишься, — сказала она просто. — Но я не умею быстро. Если тебе нужно быстро — скажи сразу. Я не обижусь.

— Мне не нужно быстро, — ответил он. — Мне нужно честно.

Она кивнула, будто он подтвердил её догадку.

— Тогда в пятницу. Ресторан. Ты выбираешь.

— Откуда ты знаешь, что я хотел пригласить тебя в ресторан?

— Я просто этого хотела, — улыбнулась Олеся.

Колокольчик звякнул. Дверь закрылась.

В пятницу он приехал в ресторан за пятнадцать минут до назначенного времени. Заказал столик в углу — подальше от музыки и шума. Принёс цветы — на этот раз герберы, яркие, простые. Олеся, когда увидела их, рассмеялась:

— Учишься?

— Стараюсь.

Она была в тёмно-вишнёвом платье, с распущенными волосами, в тех самых красных туфлях, которые он запомнил с первой встречи. Антон смотрел на неё и понимал, что вокруг неё всё остальное теряет резкость. Официант, вино, музыка — фон. Главное — она.

Они заказали вино, долго выбирали еду, спорили о десерте. Она рассказывала, как однажды клиент попросил букет «как у принцессы Дианы», и ей пришлось два дня изучать архивные фотографии. Он рассказывал, как на работе чуть не подписал документ с ошибкой, которая могла стоить бюджету нескольких миллионов, и вовремя заметил.

— Спаситель, — сказала она.

— Не спаситель, — поправил он. — Аналитик. Мы замечаем то, что другие пропускают.

— А что ты замечаешь во мне? — спросила она, глядя на него поверх бокала.

Антон помолчал.

— Что ты боишься, — сказал он наконец. — Чего-то. Не меня. Чего-то другого. И прячешь это за улыбкой.

Она опустила глаза. Долго молчала. Потом тихо сказала:

— Ты прав. Боюсь. Но не сейчас. Ладно?

Он не стал настаивать.

После ресторана они гуляли по набережной. Осенний ветер срывал листья с деревьев, они кружились под фонарями. Олеся замёрзла — он отдал ей свой пиджак. У неё были холодные руки, он взял их в свои, сжал.

— У тебя вечно холодные руки? — спросил он.

— Да — кивнула она.

— Может, тебя просто некому согреть?

Она посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах было что-то, что заставило его сердце биться чаще.

— Может быть, — сказала она.

У её подъезда он поцеловал её впервые. Не напористо, не требовательно — осторожно, вопросом. Она ответила. И вдруг — сильнее, как будто прорвало плотину. Он чувствовал вкус её губ — вино и мята, запах — горький апельсин и корица. У неё дрожали руки — или у него?

Она отстранилась первой.

— Мне пора, — сказала она шёпотом.

— Я понимаю.

Она ушла. Не оглянулась.

Антон стоял под фонарём и думал: «Почему она не позвала меня? Почему не предложила зайти? Мы целовались как сумасшедшие, но она даже чаю не предложила». Вопрос повис в воздухе.

Следующие две недели они встречались почти каждый день. То она звала его в мастерскую — «у меня окно, приезжай», то он забирал её после закрытия, и они ехали к нему. Антон готовил — у него хорошо получалось. Олеся сидела на кухне, болтала ногами, рассказывала о клиентах, о цветах, о том, как её помощница перепутала заказы и отправила свадебный букет на похороны.

— И что? — смеялся Антон.

— Ничего, — она тоже смеялась. — Невеста была в чёрном. Сказала, что это судьба.

Он любил её смех. Громкий, настоящий, без кокетства. Он любил, как она морщила нос, когда пила свой травяной чай. Как заправляла выбившуюся прядь за ухо. Как смотрела на него — так, будто он был самым важным человеком в мире.

В какие-то моменты он ловил себя на мысли, что влюбляется. По-настоящему. Не так, как в прошлые разы — когда было «хорошо, но не то». Сейчас было «то». Он не знал, как это объяснить, но чувствовал каждой клеткой.

Она тоже тянулась к нему. При встрече всегда касалась — рукой, плечом, коленом. Сидя рядом в машине, клала ладонь ему на бедро. За ужином — переплетала пальцы. Это были нежные, почти неосознанные прикосновения. И каждый раз у Антона перехватывало дыхание.