В семь он сдался. Отвёз Митю обратно к бабушке. Та удивилась, но ничего не спросила — только взяла внука на руки и сказала:

— Ты держись. Она у меня такая. Всё на себе тащит, никого не подпускает.

— Я знаю, — ответил Антон.

Он поехал к ней домой. Ждал у подъезда. В девять — никого. В десять — темно в окнах. В одиннадцать он уже начал думать, не заявить ли в полицию.

В двенадцать ночи подъехало такси. Из него вышла Олеся.

Она была бледная. Очень бледная, с красными глазами, с дрожащими губами. Одета не по погоде — в лёгкую куртку, хотя ночью было около нуля. Волосы растрёпаны, как будто она провела несколько часов на ветру.

Антон вышел из машины. Она увидела его — и замерла.

— Ты чего здесь? — спросила она. Голос сел, охрип.

— Я жду тебя с четырёх часов дня, — сказал Антон. — Где ты была, Олеся?

Она отвела глаза.

— Я не могу сейчас…

— Где ты была? — повторил он жёстче.

Она молчала. Стояла, смотрела в асфальт, кусала губы.

— Я не могу тебе сказать, — сказала она наконец.

— Почему?

— Потому что… — она замолчала, сжала кулаки. — Потому что я не готова. Дай мне время.

— Ты просила время два месяца назад, — сказал Антон. — Я дал. Ты просила не давить — я не давил. Ты врала, пропадала, отменяла встречи — я терпел. Потому что я люблю тебя, Олеся. Но я не могу так больше.

Она подняла на него глаза. В них были слёзы.

— Антон…

— Что ты от меня скрываешь? — он шагнул к ней. — Опять? Опять какая-то тайна? Я уже прошёл через это. Я принял твоего сына. Я полюбил его. Я полюбил тебя. Я хочу быть с тобой. Но я не могу быть с человеком, который постоянно что-то прячет.

Она закрыла лицо руками. Плечи её затряслись.

— Ты меня возненавидишь, — прошептала она.

— Олесь, — он взял её за запястья, осторожно убрал руки от лица. — Посмотри на меня. Я не могу тебя возненавидеть. Что бы ты ни сделала. Просто скажи. Пожалуйста.

Она смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом глубоко вздохнула.

— Это не я, — сказала она. — Это не моя тайна. Я не могу её рассказать. Не имею права.

— Чья же?

— Не моя, — повторила она. — Антон, пожалуйста. Дай мне ещё немного времени. Я всё улажу. И тогда я расскажу тебе всё. Всю правду. Честное слово.

Он смотрел на неё. На её бледное лицо, на дрожащие губы, на руки, которые она ломала в отчаянном жесте. И понимал, что не может её заставить. Не может давить. Не может требовать.

Потому что он любил её. И потому что верил — она не врёт. Просто боится. Снова. Как тогда, с Митей.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Сколько тебе нужно времени?

Она посмотрела на него с благодарностью и болью одновременно.

— Неделю, — сказала она. — Дай мне неделю. И я всё расскажу. Всё.

Он кивнул. Обнял её — она прижалась к нему, замерла, как будто боялась, что он исчезнет. Он гладил её по спине, чувствуя, как дрожит её тело, и думал о том, что коробочка с кольцом всё ещё лежит в кармане его куртки.

Неделя, — повторил он про себя. — Я подожду. Я умею ждать.

Но внутри, там, где жил аналитик, зашевелился холодный червь сомнения.

«Что, если эта неделя ничего не изменит? — спрашивал он. — Что, если она снова попросит время? Что, если тайна окажется такой, что ты не сможешь её принять?»

Антон отогнал эти мысли. Он не хотел в них верить. Он хотел верить в неё.

Но вера — это не цифры. И не статистика.

И это пугало его больше всего.

Точка невозврата

Неделя, которую обещала Олеся, превратилась в десять дней молчания, отговорок и нервных срывов.

Антон не давил. Он ждал. Он умел ждать — его работа аналитика приучила его к терпению. Но с каждым днём терпение таяло, как прошлогодний снег. Олеся избегала разговоров. Когда он приезжал к ней, она находила тысячу причин, чтобы не оставаться наедине — то Митя капризничал, то устала, то голова болит. Она целовала его наспех, говорила «я тебя люблю» — но слова звучали механически, как заученная мантра.

Антон видел, что она что-то скрывает. Он чувствовал это кожей. Но он обещал дать ей время. И он давал.

На одиннадцатый день он не выдержал.

Он приехал к ней вечером, когда Митю забрала бабушка. Олеся открыла дверь в старом халате, с растрёпанными волосами, с красными глазами — будто плакала. Увидела Антона и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.

— Привет, — сказала она. — Я не ждала тебя сегодня.

— Я заметил, — сказал Антон, проходя в квартиру. Он не разделся, не прошёл на кухню, как делал обычно. Остановился в прихожей, повернулся к ней лицом.

— Нам нужно поговорить, Олеся.

Она побледнела. Прислонилась спиной к стене, сложила руки на груди — защитный жест, который он знал за ней.

— О чём?

— Не делай вид, что не понимаешь, — голос Антона был ровным, но в нём чувствовался металл. — Ты обещала мне неделю. Прошло одиннадцать дней. Ты избегаешь меня, ты врёшь, ты снова пропадаешь, снова смотришь на телефон как на бомбу замедленного действия. Я люблю тебя, Олеся. Но твоё поведение уже становится неприличным по отношению ко мне и больше смахивает на манипуляцию. Любому терпению приходит конец.

Она опустила глаза. Руки её дрожали.

— Антон, я…

— Нет, — перебил он. — Хватит. Я ставлю ультиматум. Или ты сейчас мне всё объясняешь, или я ухожу. Насовсем. Без возврата.

Олеся подняла на него глаза. В них был страх. Настоящий, животный страх, который он видел только однажды — когда она признавалась, что у неё есть сын.

— Ты не можешь так, — прошептала она.

— Могу, — сказал Антон. — И сделаю. Я не железный, Олеся. Я человек. И я имею право знать правду. Говори.

Она долго молчала. Стояла, прислонившись к стене, кусала губы, сжимала и разжимала пальцы. Потом выдохнула — тяжело, с надрывом — и начала говорить.

— Это из-за отца Мити, — сказала она.

Антон замер. Он ожидал чего угодно — проблем с мастерской, долгов, болезни мамы. Но не этого.

— Что — из-за него?

— Он… он разводится, — Олеся говорила быстро, сбивчиво, как будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжить. — Он возвращается ко мне. Обещает жениться.

В прихожей повисла тишина. Антон смотрел на неё, не веря своим ушам.

— Как разводится? — переспросил он медленно. — Ты же говорила, у него больная жена. Что он не может её бросить.

Олеся отвела глаза.

— Ну… да. Он соврал.

— Соврал? — голос Антона стал тихим, но в этой тишине чувствовалась опасность.

— На самом деле они с женой чайлдфри, — перебила Олеся, не глядя на него. — Они договорились, что не хотят детей. Когда я сказала о беременности, он испугался сначала. Очень испугался. Сказал, что это не от него, что я специально, что он не будет иметь с этим ничего общего.

Она замолчала, сглотнула.

— Но потом он увидел меня на прогулке. С коляской. Я не знала, что он смотрит. А он… он сказал, что у него проснулся отцовский инстинкт. Что он на четвёртом десятке вдруг осознал, что хочет быть отцом. Что хочет сам растить своего сына. Что у него есть что оставить наследнику.

— И ты ему поверила? — спросил Антон.

Олеся подняла на него глаза. В них были слёзы, но в этих слезах не было облегчения. Был стыд.

— Я не знаю, — сказала она. — Я запуталась.

Антон смотрел на неё и чувствовал, как внутри поднимается холод. Не злость — нет. Злость была бы горячей, он мог бы с ней справиться. Это было другое. Ледяное, тягучее чувство, от которого немели пальцы.

— Ты его любишь? — спросил он прямо.

Олеся молчала. Долго. Опустила голову, уставилась в пол.

— Он отец моего ребёнка, — сказала она наконец.

— Ты не ответила, — сказал Антон. — Ты любишь его или собираешься жить с ним из-за ребёнка?

Олеся подняла голову. В её глазах было что-то, что он не мог прочитать. Растерянность? Боль? Страх?

— Ты считаешь, это не важно? — спросила она.