Пальцы замирают над клавиатурой. Я хочу написать: «Девочки, как вы? Долетели?», но что-то останавливает. Не хочу быть той, кто пишет первой. Не хочу казаться навязчивой. Не хочу, чтобы они подумали, что я сижу и жду от них вестей, хотя это именно то, чем я сейчас занимаюсь.

Я убираю телефон, допиваю кофе, иду в душ.

Горячая вода смывает остатки сна, но не смывает тревогу. Она сидит где-то глубоко, в солнечном сплетении, тупым, ноющим комом, который не проходит. Я стою под струями, закрыв глаза, и пытаюсь убедить себя, что всё в порядке. Они летели нормальным рейсом, с проверенной авиакомпанией. Они взрослые люди, которые умеют о себе позаботиться. У них просто нет времени на телефоны — они отдыхают, наслаждаются, живут полной жизнью.

Я выхожу из душа, заворачиваюсь в полотенце, смотрю на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами — тени, которые не скроет никакой консилер. Волосы мокрыми прядями падают на плечи. Я выгляжу так, будто не спала неделю, хотя спала почти восемь часов.

Одеваюсь медленно, без обычной утренней спешки. Джинсы, свитер, тёплые носки. Сегодня можно было бы не ехать в офис — официально у меня выходной до пятого. Но вчера, когда я сдавала документы на ресепшн, мне позвонил Кирилл и сказал, что завтра нужно будет приехать, чтобы разобрать пометки, которые я оставила. Его голос в трубке звучал ровно, буднично, будто первое января — обычный рабочий день. Я хотела возразить, сказать, что у меня выходной, что я имею право отдохнуть хотя бы один день, но не стала. Бесполезно.

Я беру сумку, ключи, телефон. На пороге задерживаюсь, смотрю на прихожую, где до сих пор стоит наполовину собранный чемодан. Я так и не разобрала его после того вечера. Купальники, лёгкие платья, сандалии — всё это лежит там, дожидаясь неведомого часа, когда мне снова понадобится. Надо бы разобрать. Но рука не поднимается.

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

На улице холодно. Снег скрипит под ногами, ветер бьёт в лицо, заставляя щуриться. Я вызываю такси — ждать приходится минут десять, и за это время я успеваю замёрзнуть так, что зубы выбивают дробь. Сажусь в машину, называю адрес офиса, и мы едем через спящий город.

Водитель — мужчина лет пятидесяти, с уставшим лицом и добрыми глазами — пытается заговорить:

— С праздником вас!

— И вас, — отвечаю я, и мой голос звучит глухо.

— А вы на работу? В праздник-то?

— Да, — коротко говорю я и отворачиваюсь к окну.

Он понимает, что я не настроена на разговоры, и замолкает. В машине играет радио, какая-то новогодняя песня, которую крутят уже третью неделю. Я слушаю и не слышу. Мысли снова улетают туда, где сейчас, наверное, садится солнце, и мои подруги сидят на пляже, смотрят на закат и пьют что-то холодное и сладкое.

Почему они не пишут?

Мы подъезжаем к офису. Я расплачиваюсь, выхожу из машины и смотрю на стеклянное здание, в котором провела вчерашний вечер. Сейчас оно выглядит ещё более пустым, чем вчера — на парковке всего несколько машин, в окнах — темнота. Только на седьмом этаже, в нашем отделе, горит свет.

Значит, он уже здесь.

Я прохожу через турникет, здороваюсь с охранником, который смотрит на меня с лёгким удивлением — видимо, не ожидал увидеть кого-то в первый день года. Поднимаюсь на лифте, иду по пустому коридору, толкаю дверь в отдел.

Он сидит за своим столом, в кабинете, который отделён от общего пространства стеклянной перегородкой. Я вижу его через прозрачную стену: он склонился над бумагами, рубашка снова без галстука, воротник расстёгнут, волосы взлохмачены. На столе — чашка с кофе и та самая папка, которую я вчера оставила с пометками.

Я захожу в свой угол, вешаю пальто, сажусь за стол. Не здороваюсь. Не вижу смысла.

Проходит минута, другая. Он не выходит, не зовёт меня. Я открываю ноутбук, проверяю почту — ничего нового. Смотрю на часы — почти одиннадцать. Там, где мои подруги, уже почти шесть вечера. Солнце, наверное, садится, и они уже вернулись в отель, переодеваются к ужину. Или сидят в баре, смотрят на океан, смеются.

Я снова беру телефон, открываю общий чат. Пусто.

— Инга, зайдите.

Голос Кирилла раздаётся из динамика внутренней связи, и я вздрагиваю. Он звучит глухо, с хрипотцой, будто он не спал всю ночь или простудился. Я встаю, иду к его кабинету, толкаю дверь.

Он сидит за столом, и теперь, вблизи, я вижу то, что не заметила вчера: круги под глазами, неестественная бледность, руки, которые лежат на столе неподвижно, будто он экономит силы. Он выглядит уставшим. Сильно уставшим. Но я не позволяю себе сочувствовать. Не сегодня.

— Вы оставили пометки, — говорит он, пододвигая ко мне папку. — По пункту 7.3 и пятому договору. Я всё исправил. Посмотрите, пожалуйста.

Я беру папку, открываю. Пункт 7.3 действительно исправлен, теперь ссылка ведёт на правильное приложение. В пятом договоре исправлена сумма. Всё аккуратно, разборчиво, его подпись стоит внизу каждой страницы.

— Всё верно, — говорю я и закрываю папку.

— Тогда отправляйте, — он откидывается на спинку кресла, и я замечаю, как он потирает переносицу — жест, который я видела у него только в дни самых сложных отчётов, когда мы работали до ночи.

— Сейчас, — я разворачиваюсь, чтобы выйти, но его голос останавливает меня.

— Инга.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в его взгляде — что-то, чего я не могу определить. Не привычное «я начальник, ты никто». Что-то другое. Усталость, может быть. Или сомнение.

— Вы вчера... — он делает паузу, будто подбирает слова. — Вы справились. Спасибо.

Я застываю на месте. Спасибо? Он сказал «спасибо»? За два года работы я слышала от него много чего: «сделайте», «исправьте», «переделайте», «это срочно». Но чтобы «спасибо» — впервые.

— Не за что, — отвечаю я и выхожу, потому что не знаю, что ещё сказать.

Возвращаюсь к своему столу, открываю ноутбук, вхожу в корпоративную почту. Прикрепляю файлы, пишу сопроводительное письмо, отправляю контрагентам. Дело пяти минут. После этого мне здесь, в принципе, делать нечего.

Но я не ухожу.

Я сижу за столом, смотрю в окно на снегопад, который всё не прекращается, и думаю о том, что сейчас происходит там, за тысячи километров отсюда. Почему они не пишут? Я уже не злюсь, я начинаю беспокоиться. Тихо, на заднем плане, но беспокойство растёт, как снежный ком, который катится с горы, захватывая всё новые слои.

Может, у них села батарея? Может, они потеряли телефоны? Может, они просто решили устроить цифровую детоксикацию и не пользоваться интернетом во время отдыха?

Я пытаюсь убедить себя в этом, но где-то в глубине сознания шевелится что-то тёмное, липкое, неоформленное. Я отгоняю это чувство, как назойливую муху, но оно возвращается.

— Вы ещё здесь?

Я поднимаю голову. Кирилл стоит в проходе, прислонившись к дверному косяку. В одной руке — кружка с чаем, в другой — телефон. Он смотрит на меня с тем же выражением, которое я уже видела сегодня: усталость, смешанная с чем-то ещё.

— Я отправила документы, — говорю я. — Можете проверить.

— Я уже проверил, — он делает глоток чая. — Всё в порядке. Вы можете идти.

Я киваю, но не встаю. Почему-то мне не хочется уходить. Не потому, что мне нравится здесь сидеть, а потому, что дома меня ждёт тишина и чемодан, который я так и не разобрала. И телефон, в который никто не пишет.

Кирилл, видимо, замечает мою нерешительность. Он делает шаг вперёд, садится на край стола коллеги напротив меня — непринуждённо, будто мы не начальник и подчинённая, а просто два человека, оказавшиеся в пустом офисе в первый день нового года.

— Что-то случилось? — спрашивает он, и в его голосе нет обычной сухости.

Я смотрю на него и думаю: сказать или нет? С одной стороны, он — последний человек, с которым я хочу делиться личным. С другой — я сижу здесь уже полчаса, и мне нужно кому-то сказать о том, что меня гложет, потому что если я не скажу, я просто сойду с ума.

— Мои подруги улетели вчера, — говорю я, и слова выходят глухими. — На отдых. А я осталась... из-за работы.