— Согласны или нет, возражения не принимаются! — Маша поднимает свою чашку с фруктовым чаем, и я замечаю, как дрожит её рука — от волнения или от предвкушения, не важно. — Празднуем Новый год под яркими лучами солнца! За новогоднее приключение!

— За лучший Новый год! — мы поднимаем чашки, и звон фарфора разносится по кафе, перекрывая даже приглушённую музыку.

Я пью свой кофе и чувствую, как внутри всё поёт. Мы сделали это. Мы решились. Через три недели я буду лежать на тёплом песке, слушать шум прибоя и смеяться над тем, как мы нервничали в этом кафе.

Мне и в голову не приходит, что это решение окажется не просто выбором места для праздника, а поворотной точкой, разделившей мою жизнь на две половины.

Дни после того вечера летят с пугающей быстротой.

Я помню, как впервые за долгое время проснулась с ощущением, что впереди есть что-то, ради чего стоит вставать с кровати. Обычно декабрь для меня — это бесконечная череда серых утренних сумерек, холодных остановок в ожидании маршрутки и однообразных рабочих будней. Но теперь всё иначе. Теперь каждый день приближает меня к морю, к солнцу, к тому самому ощущению свободы, которого мне так не хватало.

Я начала собирать чемодан за две недели до вылета. Это, наверное, смешно — девушка, которая раскладывает купальники и лёгкие платья, когда за окном метёт позёмка. Но мне нравилось это предвкушение. Я достала с антресолей летние вещи, перебрала их, примерила перед зеркалом и поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так, без причины.

На работе я тоже была другой. Даже привычные раздражающие мелочи не могли испортить мне настроение. Я отвечала на звонки с улыбкой, готовила отчёты быстрее обычного и несколько раз поймала на себе удивлённые взгляды коллег. Пусть думают, что хотят. Я просто знала, что через две недели меня здесь не будет.

С подругами мы обменивались сообщениями чуть ли не каждый час. Общий чат превратился в бесконечный поток фотографий, списков, шуток и обсуждений. Маша отправила нам скриншот погоды в том самом курортном городке — двадцать пять градусов тепла. Женька скинула ссылку на плейлист с песнями, которые обязательно нужно взять с собой. Кристина, которая до последнего делала вид, что ей всё равно, выложила фото трёх пар новых сандалий с вопросом: «Какие лучше?»

Я смеялась, глядя в экран, и чувствовала, как этот смех наполняет меня изнутри. Светом, наверное. Или чем-то таким, что я давно уже не ощущала.

Мы договорились встретиться в аэропорту двадцать четвёртого декабря, вечером. Вылет был в два часа ночи, но мы хотели успеть нормально зарегистрироваться, сдать багаж и выпить по бокалу шампанского в кафе перед выходом на посадку. Я даже придумала тост — «За горизонт, который мы каждый раз обещаем себе пересечь, но никогда не решаемся».

Мне казалось, что всё уже решено. Что осталось только дождаться этого вечера, сесть в самолёт и проснуться в другом мире.

Я не знала, что мир, в котором я проснусь, будет совсем другим.

Двадцать третьего декабря, в пять часов вечера, когда я уже собиралась домой, чтобы в последний раз проверить, всё ли положила, меня вызвал начальник.

Я мысленно называю его Змеем Горынычем. Не за внешность — внешность у него, если честно, вполне себе ничего. Высокий, подтянутый, с вечно небрежно зачёсанными назад тёмными волосами и серыми глазами, которые могут смотреть так, что хочется провалиться сквозь землю. Он из тех людей, которые никогда не повышают голос, но каждое их слово звучит как приговор. И он всегда, всегда добивается своего.

В моём списке его «достижений» за два года работы уже значились: отмена моего отпуска в мае из-за внезапной проверки; три переделанных за выходные отчёта, которые он потом даже не посмотрел; командировка в другой город за день до моего дня рождения; и бесконечные «Инга, это срочно», которые возникали всегда в самый неподходящий момент.

И вот теперь — это.

Я вошла в его кабинет, ещё надеясь, что речь идёт о чём-то обычном: подписать счета, согласовать график, обсудить план на январь. Он сидел за столом, листая какие-то бумаги, и даже не поднял головы, когда я появилась на пороге. Я ждала. Секунду, вторую, третью. В кабинете было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали время. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отдавался у меня в висках.

— Садитесь, Инга, — наконец произнёс он, и этот тон — спокойный, ровный, без намёка на извинения — заставил меня напрячься. Я села на край стула, чувствуя, как внутри поднимается тревога.

Он пододвинул ко мне папку, плотно набитую документами.

— Проект, который мы готовим к первому кварталу, нужно сдать до двадцать пятого декабря. Иначе мы теряем финансирование, а с ним и весь следующий год. — Он поднял на меня глаза, и я увидела в них то, что видела уже сотни раз: спокойную уверенность человека, который не привык встречать сопротивление. — Документы должны быть подписаны и отправлены до полуночи двадцать четвёртого. Это значит, что двадцать четвёртого вы работаете.

— Я улетаю двадцать четвёртого, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. — У меня отпуск с двадцать пятого, но вылет в ночь на двадцать пятое. Я буду в аэропорту вечером двадцать четвёртого.

— Значит, вы не будете в аэропорту. — Он сказал это так, будто речь шла о переносе обеда на час позже. — Отпуск переносится. Проект важнее.

— Но билеты уже куплены, — я почувствовала, как кровь приливает к лицу. — Оплачены. Мы бронировали тур, и...

— Инга, — он перебил меня, и его голос стал чуть твёрже, — я не спрашиваю, удобно вам или нет. Я ставлю вас в известность. Без этих подписей проект не сдадут. Вы знаете эти документы лучше всех, вы вели их с самого начала. Если вы уедете, мы не успеем найти замену, и всё пойдёт под откос. Это понятно?

Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Абсолютно, бесконечно прав. Эти документы действительно вела я. Каждая страница, каждая подпись, каждый пункт — всё это было моей работой за последние три месяца. Я знала их наизусть. И если я уеду, никто не сможет подготовить их к сроку. Никто.

— Но почему вы не сказали раньше? — спросила я, и в моём голосе проскользнуло что-то похожее на отчаяние. — Вы знали, что я беру отпуск. Вы подписывали заявление две недели назад. Вы могли предупредить меня тогда, и мы бы...

— Я предупреждаю вас сейчас, — он снова опустил глаза в бумаги, давая понять, что разговор окончен. — Двадцать четвёртого жду вас в офисе. Документы нужно будет разослать контрагентам до полуночи. Можете идти.

Я встала. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки, чтобы он не заметил. В голове был какой-то белый шум, а перед глазами всё плыло. Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене в коридоре.

Нет. Этого не может быть. Не со мной. Не сейчас.

Я достала телефон, открыла общий чат и посмотрела на последние сообщения. Маша писала, что купила новую сумку для пляжа. Женька скинула фотографию своего чемодана, уже наполовину собранного. Лера прислала эмодзи с пальмами.

Мои пальцы замерли над экраном. Что я им скажу? Что мой начальник-дракон решил испортить мне жизнь в последний момент? Что я не полечу? Что они будут там, без меня?

Я убрала телефон и пошла к выходу, чувствуя, как внутри разрастается тяжёлая, горькая пустота.

Вечер двадцать четвёртого декабря я встретила в аэропорту, но не у стойки регистрации, а в маленьком кафе на втором этаже, откуда открывался вид на главный зал.

Я сидела за столиком у окна, передо мной стояла чашка остывшего кофе, который я так и не допила. Вокруг суетились люди — кто-то торопился на посадку, кто-то обнимался на прощание, кто-то тащил огромные чемоданы, украшенные новогодними лентами. В динамиках объявляли рейсы, и голос диспетчера казался каким-то неестественно бодрым, словно он не знал, что внутри меня всё рухнуло.

Я смотрела на стеклянные двери, ведущие к регистрации, и ждала.

Они пришли почти одновременно — Маша, Женя, Лера, Даша. Я увидела их ещё издалека: Маша катила большой розовый чемодан, на котором болталась игрушечная еловая ветка; Женя, как всегда, тащила сумку через плечо и параллельно говорила по телефону; Лера смеялась чему-то, что сказала Даша, и этот смех долетел даже до меня, хотя звуки в зале смешивались в сплошной гул.