Он отстранился первым, но не убрал рук. Я смотрела в его глаза, и они были близко-близко, серые, как зимнее небо, но тёплые, как огонь.

— Прости, — прошептал он. — Я не должен был...

— Не извиняйся, — я коснулась его губ пальцами, останавливая. — Не надо.

Он прижал мою ладонь к своей щеке, закрыл глаза.

— Я боялся, что ты меня оттолкнёшь, — сказал он. — Что я всё испортил.

— Ты ничего не испортил, — я смотрела на него, и внутри, в самом глубоком месте, что-то оттаивало. Лёд, который сковал моё сердце в тот день, когда я узнала о пропавшем самолёте, начал таять. Не полностью — я не могла позволить себе быть счастливой, когда мои подруги пропали. Но трещина пошла. И через неё пробивался свет.

Мы стояли на балконе, обнявшись, и смотрели на звёзды. Я чувствовала тепло его тела, слышала биение его сердца, и мне казалось, что впервые за эти дни я могу дышать полной грудью.

— Что теперь будет? — спросила я тихо.

— Не знаю, — он поцеловал меня в макушку. — Но что бы ни случилось, я буду рядом. Обещаю.

Я закрыла глаза и позволила себе поверить. Не в то, что всё будет хорошо. Не в то, что подруги найдутся. А в то, что я не одна. Что есть человек, который будет рядом, что бы ни случилось.

И в этот момент, стоя на балконе под звёздами, в объятиях человека, которого я ещё вчера считала монстром, я почувствовала, как внутри рождается что-то новое. Не надежда — я не смела надеяться. Но что-то другое, более хрупкое и более сильное одновременно.

Желание жить.

Мы вернулись в зал, когда музыка стихла. Я чувствовала его руку на своей спине, и это прикосновение согревало. Коллеги смотрели на нас, кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд. Мне было всё равно.

Мы сели за столик, и он налил мне воды. Я сделала глоток, и вода показалась сладкой, как вино.

— Инга, — он взял меня за руку под столом, сжал пальцы. — Я хочу, чтобы ты знала. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь. Если нужно будет искать адвокатов, детективов, связи — я найду. Если нужно будет ехать туда, где ищут самолёт — я поеду. Ты не одна.

Я смотрела на него, и на глаза снова навернулись слёзы. Но теперь это были не слёзы боли. Другие. Те, которые плачут, когда понимают, что не одиноки.

— Спасибо, — сказала я, и это слово, которое я произносила сегодня много раз, вдруг обрело новый смысл.

Он улыбнулся, и я увидела, как его лицо светлеет. Впервые за эти дни я увидела его улыбку — настоящую, без тени усталости и боли.

Вечер продолжался. Мы говорили о пустяках, смеялись над шутками, которые не были смешными, и я чувствовала, как возвращаюсь к жизни. Не к той, что была до — она осталась где-то там, в кафе, где мы выбирали тур. А к новой, другой, которая только начиналась.

Я не знала, что принесёт завтрашний день. Не знала, найдут ли самолёт. Не знала, увижу ли я когда-нибудь своих подруг. Но я знала одно: я не одна. И это знание давало силы жить дальше.

Когда вечер подошёл к концу, мы вышли из ресторана. Снег перестал, и небо было чистым, усыпанным звёздами. Кирилл взял меня за руку, и мы пошли по заснеженной улице, не говоря ни слова.

— Я отвезу тебя домой, — сказал он, когда мы дошли до его машины.

— Хорошо, — я села на пассажирское сиденье, и он закрыл дверь.

В машине было тепло, пахло кожей и его парфюмом — деревом и цитрусами. Я смотрела, как он ведёт — сосредоточенно, спокойно, и думала о том, что совсем не знаю этого человека. Но хочу узнать.

Мы остановились у моего дома, и я не спешила выходить. Мы сидели в тишине, и она не была тяжёлой.

— Спасибо за вечер, — сказала я.

— Спасибо тебе, — он повернулся ко мне, и я увидела его лицо в свете фонаря. — За то, что поверила. За то, что не оттолкнула.

Я улыбнулась, наклонилась и поцеловала его в щёку.

— До завтра, — сказала я.

— До завтра, — ответил он.

Я вышла из машины, прошла к подъезду. Обернулась — он смотрел мне вслед, и я увидела, как его губы шевелятся, будто он что-то говорит. Я не услышала, но поняла.

«Я здесь. Я рядом».

Я вошла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь. Квартира встретила меня тишиной, но теперь эта тишина не была пустой. Я прошла на кухню, заварила чай, села на подоконник.

За окном светились звёзды. Где-то там, над океаном, возможно, тоже были звёзды. И мои подруги, может быть, смотрели на них.

Я достала телефон, открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные. Я набрала новое:

«Сегодня я танцевала. И целовалась. С тем самым начальником, которого ненавидела. Вы бы смеялись. Я знаю. Мне вас так не хватает».

Я нажала «отправить». Две серые галочки. Доставлено, но не прочитано.

Я смотрела на экран и улыбалась. Потому что впервые за долгое время я позволила себе жить. Не просто существовать, а жить. И я знала, что они бы этого хотели.

Где бы они ни были.

Я проснулась от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Не в квартиру — в голову. Глухой, тяжёлый стук, который отдавался в висках и не давал дышать. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не понимая, где я и что со мной.

Потом всё вернулось.

Балкон. Звёзды. Его руки на моей талии. Поцелуй.

Я села на кровати, обхватив голову руками. Сердце колотилось где-то в горле, и я чувствовала, как кровь приливает к щекам. Что я наделала? Я поцеловала начальника. На корпоративе. При всех. Нет, не при всех — на балконе, никто не видел. Но это не меняло сути. Я поцеловала Кирилла Сергеевича. Человека, которого ненавидела два года. Человека, который заставил меня остаться. Человека, из-за которого...

Я не могла закончить эту мысль. Слишком много всего навалилось сразу — стыд, растерянность, страх. И где-то глубоко, под всем этим, что-то ещё. Тёплое, пугающее, то, что я не хотела в себе признавать.

Я посмотрела на телефон. Несколько сообщений от Вари, одно от Кристины, пропущенный звонок от мамы Маши. Я открыла чат с Варей, и сердце упало.

«Инга, новости плохие. Поиски приостановили. Говорят, если через месяц ничего не найдут, пассажиров объявят пропавшими без вести. Я в аэропорту. Родители Маши не уходят. Все в шоке. Позвони, когда сможешь».

Я смотрела на экран, и слова расплывались перед глазами. Поиски приостановили. Через месяц объявят пропавшими без вести. Это значило, что они сдались. Что надежды больше нет.

Я набрала номер Вари. Она ответила после первого гудка.

— Ты прочитала? — голос её был глухим, будто она плакала или не спала несколько дней.

— Да, — я сжала телефон, чувствуя, как дрожат руки. — Что это значит?

— Это значит, что они прекращают поиски, — Варя говорила быстро, нервно, будто боялась, что её прервут. — Официально — до лучших погодных условий. Но все понимают, что это конец. Если за месяц ничего не найдут, самолёт признают пропавшим без вести, а пассажиров...

Она не договорила, но я поняла. Пассажиров признают погибшими. Моих подруг признают погибшими.

— Не может быть, — прошептала я. — Они не могут просто так взять и прекратить. Люди там, на дне, ждут. Они...

— Инга, — голос Вари стал тише, — прошло уже почти три недели. Обломков не нашли. Сигналов нет. Ничего. Даже чёрный ящик не могут найти. Я не знаю, что ещё можно сделать.

Я молчала. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Я смотрела на стену напротив, на которой висела фотография — мы все шесть, на даче у Машиных родителей, смеёмся, обнявшись, и жизнь кажется бесконечной.

— Я приеду в аэропорт, — сказала я, хотя не знала, смогу ли встать с кровати.

— Не надо, — Варя вздохнула. — Здесь сейчас... тяжело. Родители Маши кричат на представителей авиакомпании, кто-то плачет, кто-то просто сидит и молчит. Я не знаю, чем я могу помочь.

— Ты можешь быть там, — сказала я. — Это уже помощь.

— Наверное, — она помолчала. — А ты как? Вчера был корпоратив? Я звонила, но ты не ответила.

— Да, — я провела рукой по лицу, стирая слёзы. — Я была... занята.