— Точно, я проверил, — сказал жандарм. — Она как раз к кадету бегала во время остановки, ну и видела в окно, как тот выходил. Ее саму также видели — как она из купе курсанта выбегала. Шалава, — добавил он. — Видно, пацан хорошо денег отсыпал из подъемных. Понимает, что в казарме бабу хрен уже понюхает.

— М-да, — урядник потеребил ус.

Да и хер с ней — его моральный облик официанток мало интересовал. Как и пропавший проводник. Про него давно была информация, что контрабандой промышляет, да все не могли взять — умный, гад, был и хитрый. Да вот исхитрился: видно, старого ублюдка где-то и подрезали за его дела — или товар пытались отобрать, или деньги, или нарвался на наркош. Да и бес с ним.

— Все, отпускай поезд, — он махнул рукой. — Дальше состав держать нельзя, им и так через гиблые места ехать, и чем больше дневного времени у них будет, тем лучше.

Первичное расследование он провел, а что еще может сделать? Разве что в Ужаниху местным жандармам телеграмму отбить, вдруг те что увидят или услышат, или труп в железнодорожной форме найдут при обходе путей — что скорее всего.

Усть-Каменск

Спустя три дня мы наконец-то доползли до него, и началась перетасовка состава: вагоны прицепляли, отцепляли, тасуя между собой и невесть с какими поездами. Повсюду суета. К нашему поезду, отцепив от него несколько вагонов с углем и один с беженцами, присоединили несколько бронированных вагонов, обшитых стальным листом. Наверху одного из них виднелась башенка с пулеметом. Вместо нашего паровоза нам впрягли более мощный — новенький «Илья Муромец» стоял под парами, разогреваясь. Впереди него двигались две платформы: одна с песком, другая с запасными рельсами и шпалами. Возле бронированных вагонов стоял караул.

— Золото с приисков повезем, — хмыкнув, сказал новый проводник, глядя на железные ящики, что сгружали из бронеавтомобиля, подъехавшего к перрону. Потом их стали перегружать в бронированные вагоны.

Вместе с новым паровозом сменилась и поездная бригада. День-два отдыха в привокзальном доме для персонала железной дороги — и они отправятся назад, под стук колес развозить пассажиров и грузы по просторам нашей необъятной родины.

Оля заскочила ко мне в самом конце, когда, пользуясь пересменкой и общей суетой, никто никого не видел. Быстро клюнув меня в щеку, она протянула мне тяжелый сверток:

— Держи, это тебе.

Я вопросительно глянул на нее.

— А я сама не знаю, — пожала плечами Оля. — Что там Поликарпыч вез, он должен был это кому-то здесь передать. Я для него это в морозилке хранила. Может, тебе пригодится, а нет — так выкинешь по дороге. Мне с этим возиться не с руки. Спасибо тебе за все и прощай.

На миг задержавшись, она провела рукой по моей щеке. Я заглянул ей в глаза, стремясь запомнить красивое лицо. А затем она выпорхнула из вагона, громко стуча каблучками, и исчезла в людской суете вокзала. Что ж, прощай. И пусть бог тебя хранит. Зла я на тебя не держу.

Вагон-ресторан пока не работал, поэтому пришлось отрезать себе широкий ломоть хлеба. Затем я резанул сальца, достал пару яблок и принялся есть, глядя в окно. Ехать нам еще дня четыре, а уже надоело. Может, с новым поездом дорога быстрее пойдет? Припасы есть, кормят неплохо, дорожный хлеб, правда, заканчивался — завернутый в тряпицу, он долго не черствел, но все же дорога давала о себе знать. Надоело все же это сидение, как и книги, и все вокруг. Особенно бесконечные остановки и ремонты дороги. Такое впечатление, что мы ее заново прокладывали. Поездная бригада не хуже ремонтной клала рельсы, стягивала шпалы, а поезд, как хромой инвалид, еле полз, особенно ночью, боясь полететь под откос. Твари зверствовали, и слава богу, что с этим хоть что-то стали делать, судя по словам Медведя.

Ладно, я просто устал. Прикрыв глаза, откинулся назад. Я все время с кем-то прощаюсь, часто даже не успев привыкнуть. Может, от этого и хандрю.

Устав скучать, вышел на перрон, увидел бронированные вагоны и оцепление солдат.

'Интересно, и на сколько там золота? — я невольно вспомнил тяжелые ящики, каждый из которых за ручки несли сразу двое. Сколько их там было? Один, два, три, четыре… — вспоминал я. — Кажется, пять. Если в каждом из них килограмм сорок, то выходит под двести килограмм. Стандартный червонец весит восемь и шесть десятых грамма. Быстрый подсчет… Ого, солидная сумма выходит: больше двухсот тысяч зараз. М-да, куш серьезный, не удивительно, что его так охраняют. В каждый из вагонов зашло по два десятка солдат. А из башенки наверху выглянуло толстое дуло пулемета, поводившее по сторонам, словно приглядываясь к обстановке. Броня на вагоне, бойницы, прорезанные по бокам, — попробуй подлезть. Разве что на мехах в атаку пойти. Но я еще не слышал, чтобы бандиты ими владели.

О, трогаемся наконец! Паровоз издал пронзительный гудок, и я прыгнул на ступеньки вагона, проводил городок прощальным взглядом и направился к себе. Ехал я опять один, хотя уже и был бы рад попутчикам.

Развернув сверток, заглянул внутрь. Увидел осетровый балык — явно заботливо оставленный Олей, знавшей про мою любовь пожрать и подкармливавшей меня всю дорогу в вагоне-ресторане. А вместе с рыбиной лежал металлический термос с пломбой на боку. Ярко-красное пятнышко хрустнуло под моим нажимом. Отвинтив крышку, я увидел запаянную стеклянную колбу, а внутри переливалась густая, светло-медового оттенка жидкость — та самая, что при мне выдавливали несколько дней назад в китайской деревушке. Только здесь раза в три побольше, чем тогда. И все же…

Ну что ж, вот тебе и ответ, Медведь, случайно или специально тогда китайцы подсунули мне тот фальшивый слиток. А выходит, они для Петра Ефимовича старались. Он через них свои дела крутил. Коснись что — он не при делах. Все свои грехи на них и перевесит.

Ну что ж, да приумножатся потери врага! В отличие от Ольги, я это добро пристроить сумею. Соломон Маркович дал мне адресок, к кому с трофеями из пробоев зайти можно. Хотя торопиться не стоит: кто знает, может, и для себя такое добро стоит приберечь. В таком виде, — я глянул на запаянный стеклянный флакон, — она может храниться вечно. Жива вообще срока годности не имеет после извлечения.

…………

Скучно. Устав от одиночества, отправился в вагон-ресторан, прихватив книгу. Хоть так сменить обстановку.

— Чего изволите? — высокая женщина лет сорока приветливо мне улыбнулась, не глядя на мой внешний вид. Видимо, ее уже успели предупредить.

Я аккуратно сунул ей в карман фартука сложенную гармошкой пятерку.

— Для легкого пути, — шепнул я.

Та понимающе кивнула. Маленькая хитрость, чтобы облегчить себе долгую дорогу, которую мне подсказала Оля. Официантка благодарно улыбнулась.

— Чаю и сухариков, — попросил я.

— Присаживайтесь, — она указала на свободный столик. — Я сейчас чай принесу, как раз свежий заварила.

Присев, я открыл принесенную книгу. В этот раз мне компанию будет составлять Никколо Макиавелли и его труд «Государь». Я уже раза два к нему подступался, но так и не осилил. И не потому, что не понимал смысла сказанного там, а скорее не мог принять. Как-то там все слишком прагматично и безжалостно. Совесть, мораль — все то, что делает человека человеком, — лишнее, если мешает достижению цели. И все же…

А разве я сам не поступал в последние дни так, как считал нужным и правильным для себя? Не знаю, но желания копаться в себе я не испытывал. С людьми надо поступать как правильно и должно. А с такими, как Клещ, его подручные, Поликарпыч давешний… Уверен, что на его руках немало крови. Сколько он таких бедолаг спустил под откос — знает лишь он и Создатель. Любой встречный-поперечный на убийство не пойдет.

Или Кафтанов — в благородные игры с ним играть? Ну-ну. Законы, прокуроры, суды да жандармы — все это куплено и лежит у него в одном кармане. И что выходит? Сыграй я правильно, по закону и чести, как мне Шапошников говорил, — пропал бы. Нельзя с ворами и негодяями играть по-честному. Точнее, если ты не можешь себе этого позволить. А с такими… Здесь как в уличной драке: бей всем, что есть под рукой, главное — выжить.