— Да кто узнает? — пожилой проводник, вновь отвернувшись, стал успокаивать свою сообщницу. — Всем на все наплевать. Через час будет остановка, все спят. Скажу, что этот субчик вышел на перрон в ужасной спешке, отошел куда-то за склады — видно, по нужде или купить чего захотел, а дальше только его и видели. Там такое местечко гиблое, что и днем без роты солдат гулять боязно, а ночью и вовсе одна смерть. Я предупредил — он не послушал. А с тебя и вовсе какой спрос? Ничего не видела, ничего не знаешь, спала у себя, да и все. А жандармы? Да что они? Побегают, поспрашивают да и плюнут. Свидетелей нет, улик тоже. Был человек — да и сгинул. И бог с ним. Тут вон целые составы пропадают с сотнями людей, а что тут до одного? Их тут тысячи вдоль путей разбросано.

— А с деньгами не обманут? — уточнила официантка, явно смирившись с тем, что скоро должно произойти.

— Не обманут, — буркнул проводник, снова повернувшись ко мне. — Я с Петром Ефимовичем не один год уже работаю. Вожу для него всякое разное в Москву да Петербург, что на глаза чиновникам и полицейским попадаться не должно. И всегда платил исправно и вовремя, и здесь не подведет. Уж больно щегол этот его разозлил.

— Кстати, о деньгах… — проводник наклонился и начал торопливо меня ощупывать. — Надо их поискать. Где-то они у этого субчика точно должны быть. Я такое нутром чую. Потом, как от тела избавляться будем, уже не до поисков будет. А в вещах рыться нельзя — такое жандармы мигом просекут.

— А вот и они! — пальцы проводника нащупали пришитый к рубахе карман, в котором лежали ассигнации и казначейский вексель. Наклонившись ближе, он рванул рубаху, разрывая ткань на груди.

А я ткнул его в бок пальцем и пустил искру — заряд, который копил все это время, побежал по телу старика, заставив его задергаться в судороге, затем перекинулся на меня, но тут же был сброшен и, подхваченный моей волей, вновь ударил по врагу.

Выроненный проводником нож, которым он вспорол мне рубаху, скатился по груди, упав рядом с рукой. Ладонь быстро подхватила его и без замаха вонзила в тело. Лезвие со скрипом раздвинуло ребра, пролезло глубже. Проводник захрипел, несколько раз дернулся, выпучив глаза, словно пытался что-то сказать, а затем обмяк.

С трудом поведя рукой, я столкнул его тело с себя и попытался встать. Официантка тихо взвизгнула, в ужасе уставившись на меня, судорожно раскрыв рот, словно рыба, выброшенная на берег.

Встать сразу не получилось — голова от рывка снова закружилась. И все же со второй попытки я смог. Тяжело поднявшись, облокотился на стену вагона, молча уставившись на официантку, в ужасе стоящую возле двери. Шаг вперед — и та беспомощно замерла, словно кролик перед волком.

— Не убивайте меня! Христом Богом молю! — тихий, едва различимый шепот раздался почти сразу, словно просящий и сам не верит, что ему оставят то, о чем он молит.

Глаза опустила. Проводник на полу затих, и ручеек крови тихо льется из раны на боку.

— И что же мне с тобой делать? — Слова произнесены вслух — так легче их формулировать. — Жандармам тебя сдать?

Официантка от ужаса буквально рухнула на колени.

— Миленький, прошу, не надо! Я для тебя все что хочешь сделаю, век бога за тебя молить буду. Это все он! — она с ненавистью глянула на мертвого проводника. — Он заставил, не своей волей. У меня семья: мать, двое братьев — без этой работы с голоду все помрем, а он знал, чем и пользовался. Прошу, миленький, не погуби! Пожалей! — она обхватила мои ноги руками, плача навзрыд.

И что ж мне с тобой делать? Хотя не пропащая ты душа — я слышал, сколько ты колебалась и сомневалась. А нужда — это такая стерва, что и хорошего человека толкнет на зло.

Кажется, головокружение почти прошло, тело постепенно приходит в себя. Шагнув к окну, с трудом вырвав себя из цепких женских рук, я широко его раскрыл, впустив в купе холодный зимний воздух. Нагнувшись, подхватил тело проводника под мышки, с трудом водрузив его на небольшой прикроватный стол.

— Давай помогай, — коротко сказал я женщине, кивнув на ноги.

Та послушно вскочила, приподняла их. Еще немного подтянуть — руки бессильно висят вдоль тела. И не надо тебе, Федор Поликарпыч, уже ничего — ни денег, ни богатств. Лежи себе смирно. А мог бы жить.

Кстати, о деньгах. Руки пробежали вдоль тела, нащупав бумажник в верхнем кармане форменного камзола. Добыча отправилась на столик, а тело, чуть подтолкнутое, полетело в темноту ночи под откос. Глухо шлепнулось о гравий и покатилось дальше вниз — на радость волкам и лисам. Не ты первый, не ты последний. Сам повторил тот путь, что уготовил мне.

— Теперь с твоей помощницей разобраться, — я повернулся к ней.

— Тебя как зовут? — тихо спросил я, глядя ей в глаза.

— Оля, — шепнула та, вновь опустив глаза.

— Значит так, Оля. Мы теперь с тобой сообщники, и ежели что — на каторгу пойдем вместе, если про это дело узнают. Так что быстро метнулась на кухню, взяла воду, тряпки — нужно замыть здесь все, — я указал на лужицу крови, оставшуюся на полу и на столике возле окна. — Хочешь жить — придется поработать. Пока она не засохла, нужно живо здесь все прибрать. Ты меня поняла?

Та быстро закивала головой. Приоткрыв дверь, я выпустил ее наружу, и девушка быстро умчалась в сторону вагона-ресторана. Слава богу, в проходе никого — все спят.

Проводив ее взглядом, я вновь качнул головой. Бред: стоит этой дуре сейчас поднять крик — и все, я пропал. Кровь в купе, бумажник погибшего у меня, тело лежит километрах в трех, и потом докажи, что это была самооборона.

Пока я думал, в дверь вагона поскреблись. Открыв, я увидел официантку, прижимавшую к себе крохотное ведерко воды, пару чистых тряпок и стеклянную банку с порошком.

— Сода, — шепнула она.

Прикрыв дверь, она намочила тряпку и стала сноровисто затирать кровавые пятна на полу, столе и стекле, присыпая их белым порошком. Минут через десять я, уже полностью придя в себя, придирчивым взглядом проверил ее работу и, не найдя никаких следов крови, тихо заговорил:

— Теперь запоминай, от этого твоя жизнь и свобода зависит. Ничего не слышала, ничего не видела, спала всю ночь. Но слышала краем уха, что этот, — я кивнул в сторону окна, — должен был в ужасной спешке что-то у кого-то взять, что чужие глаза видеть не должны. Поняла?

Она снова кивнула, затем подняла на меня глаза:

— Спала одна? — Оля выразительно посмотрела на меня.

— Хочешь закрепить нашу с тобой сделку не только общим делом и возможной каторгой?

Оля, словно поняв мои сомнения, робко шагнула вперед, прижавшись грудью, встала на цыпочки, попыталась поцеловать.

А почему бы и нет? Лукерью я вряд ли когда увижу, да и отпустили мы друг друга с концами. А алиби на эту ночь нам нужно обоим.

Руки скользнули по телу, пальцы сжали бедра. Робкий поцелуй стал обжигающим. Юбка одним рывком взлетела вверх, пуговицы блузки разлетелись в стороны, и оттуда вынырнула молодая упругая грудь, сжатая рукой. Сквозь губы вырвался тихий стон. Рывком я развернул ее к окну, заставив наклониться вперед. Трусики упали на пол, обнажая скрытое за ними. Я вошел сильно, одним толчком, заставив официантку нервно вздрогнуть всем телом и с трудом сдержать крик.

А я продолжил в нее входить, беря ее на правах победителя, убившего врага и взявшего по праву силы его женщину. За окном мелькали деревья, а наши тела то затихали, то вновь соединялись вместе. Под стук колес вагона мы кончили почти одновременно.

Обессиленная, моя спутница опала на столике, тяжело дыша. А во мне, словно проснувшись, бурлила сила, похожая на ту, что буквально день назад заставляла меня сметать любую доступную еду. Только сейчас голод был иного характера: во мне словно проснулся зверь, спасший минуты назад от отравы, и теперь он требовал свое.

Скинув с себя брюки, я осторожно подхватил девушку на руки и перенес ее к себе в кровать, где уже не спеша, сбросив с себя, а затем с нее одежду, я снова принялся целовать ее грудь, постепенно чувствуя, как соски отзываются на мои ласки.