А внизу, в её каменных кишках, уже готовилось место, где можно было купить будущее рода — или продать душу.

До позднего вечера Академия успела сменить три лица.

Сначала дневное — сухое, деловое, с преподавателями, формулярами, шагами по камню и бесконечным ощущением, будто любое твое движение уже лежит в чьей-то папке. Потом вечернее — молодое, шумное, пахнущее кофе, чернилами, разгорячённой тренировкой и сплетнями, которые разносятся быстрее сигналов по внутреннему контуру. И только ближе к ночи, когда гасла половина окон и темнота снаружи начинала отражаться в стеклянных переходах, из-под этой правильной оболочки проступало третье лицо Академии.

Настоящее.

То, которое держалось не на расписании, а на сделках. Не на уставе, а на том, что устав никогда не может запретить людям хотеть больше, чем им положено.

Алексей стоял у окна своей комнаты и смотрел, как по внутреннему двору движутся редкие фигуры. Некоторые шли к общежитиям. Некоторые — в библиотеку ночного допуска. А две тени, слишком тихие и слишком уверенные для обычных студентов, ушли не к освещённым корпусам, а к северной арке, за которой начинался технический уровень нижних кругов.

Туда.

Дар под рёбрами шевельнулся почти лениво, как будто тоже знал направление.

На столе лежал лист Елены — со временем, шифрами и короткой схемой обхода. Рядом — академический план западного арсенального блока, который Вера нашла не по допуску, а по привычке не уважать закрытые шкафы, если те стоят слишком близко к её рукам. Поверх плана — три варианта входа и все три одинаково плохие.

— Мне всё ещё кажется, что это безумие, — сказала Вера.

Она сидела за столом в тёмном платье без лишних деталей, с убранными волосами и очками, которые сегодня делали её не мягче, а резче. На коленях лежал узкий кожаный футляр. Внутри — не оружие. Бумаги, шифровальные карточки, два чистых бланка, тонкий перочинный нож и маленький кристалл записи. То, с чем люди её склада обычно входят не в драку, а в место, где потом драка становится возможной.

Алексей отвернулся от окна.

— Хорошо. Значит, у нас ещё остались признаки разума.

— У нас остались признаки усталости, злости и очень плохого выбора. Разум там только работает курьером.

Он подошёл к столу.

На нём уже лежало всё, что можно было взять без прямого самоубийства: временный допуск особого статуса, одна из вторичных домовых меток Пепельных, которую можно было спрятать под манжету, несколько жетонов академического внутреннего расчёта, оставшихся у Веры после возни с архивными сборами, и маленькая плоская пластина из хранилища дома — не главная печать сопряжения, конечно, но родовая сервисная пластина доступа к старым служебным интерфейсам.

Не для дверей.

Для техники.

Если подземный аукцион действительно тянул за собой спорные учебные модули и домовые остатки, кое-где это могло пригодиться.

— Повторим, — сказал Алексей.

Вера уставилась на план.

— Елена дала не вход, а намёк. Это в её стиле. Нижний арсенальный круг официально закрыт на переучёт. Но в такие вечера переучёт означает только одно: внутрь пускают не по спискам, а по тому, кого лично готовы терпеть. Нам нельзя идти через главный нижний спуск. Там вас увидят сразу. Через служебный коридор — тоже нельзя. Там контурный контроль по внутренним браслетам.

— Значит, через вентиляционную галерею.

— Через старую транспортную галерею между артефакторной мастерской и архивом повреждённых модулей, — поправила она. — Если повезёт, охрана там будет слабее. Если не повезёт — нас просто запрут между двумя контурами и потом долго будут выяснять, почему вы решили исследовать технические шахты ночью.

— Скучная смерть.

— На удивление да.

Он видел, что Вера напряжена сильнее обычного. Не просто волнуется. Внутри неё шёл тот же спор, что и в нём: между необходимостью и отвращением. Вера принадлежала к людям, которые готовы лезть в грязь, если из грязи можно вытащить документ, доказывающий правду. Но не к тем, кто легко принимает саму грязь за норму.

— Вы всё ещё можете остаться, — сказал Алексей.

Она подняла глаза.

— Это вы сейчас меня бережёте?

— Это я сейчас предлагаю вам шанс не стать соучастницей того, что мы, скорее всего, уже не сможем потом назвать аккуратной работой.

— Как трогательно. И очень поздно, — ответила Вера. — Я уже давно соучастница. С тех пор как решила остаться в доме, который стирали из архивов. А теперь, после Федота, это и вовсе не обсуждается.

Он кивнул.

Неправильное время, чтобы почувствовать благодарность.

Именно поэтому она пришла так остро.

В дверь постучали один раз.

Не Троицкий. Тот никогда не стучал так вежливо. Не Артур — тот стучал, как человек, заранее уверенный, что его будут рады терпеть. Не Елена: она вообще предпочитала не тратить время на такие условности.

Алексей открыл.

На пороге стоял магистр контуров.

Всё тот же худой, сухой, усталый. Только сегодня усталость в нём выглядела глубже, как будто он за день успел разочароваться ещё в нескольких поколениях человечества.

— Вы куда-то собрались, — сказал он.

Это не был вопрос.

— Внутренний вечерний воздух полезен для здоровья, — ответил Алексей.

— В вашем случае — особенно для моего профессионального выгорания.

Магистр вошёл сам, прикрыл дверь и окинул взглядом стол. План. Пластина. Жетоны. Выражение его лица не изменилось, но в глазах мелькнуло что-то очень похожее на мрачное удовлетворение человека, чьи худшие предположения снова не подвели.

— Вы хотя бы решили, что не будете брать главную печать? — спросил он.

— Решили.

— Уже хорошо. Значит, мозг ещё где-то здесь. Слабо, но пульсирует.

Вера сказала:

— Вы нас сдаёте?

— Если бы я собирался вас сдавать, Ланская, вас бы уже связывали вежливые люди из надзора. Я пришёл по другой причине.

Он вынул из кармана маленький цилиндрический контейнер и поставил на стол.

— Что это? — спросил Алексей.

— Стабилизатор дыхания. Старый армейский состав. Не лекарство. Не спасение. Просто если ваш дар опять решит, что любой неприятный контакт — повод устроить локальный конец эпохи, это даст вам лишние двадцать секунд, прежде чем начнётся настоящее веселье.

— Почему вы помогаете?

Магистр посмотрел на него долго.

— Потому что я слишком давно в этой системе и знаю, как именно она прячет вещи, которые не хочет потом признавать. Если внизу действительно торгуют тем, что официально не существует, мне полезно, чтобы кто-то вроде вас это увидел раньше надзора. Вы слишком злой, чтобы забыть. И пока ещё достаточно живой, чтобы не испугаться.

— Это был комплимент?

— Нет. Это был подбор инструмента.

Он двинул к Алексею контейнер.

— И ещё одно. Если увидите ядра с серой каймой и тройной внутренней разметкой — не трогайте их голыми руками. Вообще ничем не трогайте, если не уверены. Это старые семейные накопители доимперского цикла. Некоторые из них умнее владельцев.

— Спасибо за бодрое напутствие.

— Не стоит. Я ещё не закончил. Если вы попадётесь, я вас вытаскивать не буду. Максимум — совру на допросе чуть красивее прочих.

С этим он ушёл.

На столе остался цилиндр со стабилизатором и то неприятное чувство, которое появляется, когда даже редкая помощь приходит к тебе не из дружбы, а из чужого профессионального расчёта.

— Он вам верит, — тихо сказала Вера.

— Нет. Он верит, что я полезнее на свободе ещё несколько часов.

— Для нас это почти одно и то же.

Нижние уровни Академии были устроены так, будто архитектор много лет сомневался, что именно он строит: учебное заведение, лабораторный комплекс или хорошо воспитанную крепость.

Чем глубже они спускались, тем меньше в стенах оставалось молодости. Исчезали светлые панели, стеклянные галереи, запах кофе и бумаги. Камень становился темнее, воздух — суше, а свет — более техническим, резким, похожим не на освещение, а на допрос. В старой транспортной галерее лампы горели через одну. Под потолком тянулись толстые жгуты кабелей в бронзовых кожухах. По стенам шли старые служебные метки, половину которых давно замазали серой краской, но не до конца.