Сестра Дмитрия — если память Алексея не врала и если это действительно была Елена Ратская, о которой он когда-то слышал вскользь: лучшая на младшем магистральном курсе, умнее половины преподавателей и злее тех, кто это замечал.

Её глаза остановились на нём сразу. Не с женским интересом. С человеческим, куда более неприятным: так смотрят на задачу, решение которой может оказаться красивым.

— Елена Игоревна, — сухо сказал полковник. — Это не ваш блок.

— Зато это мой вечер, кажется, — ответила она. — Или вы позволите кому-то другому первым проверить громкую новость?

Полковник собирался отказать, но магистр контуров уже изучающе смотрел на неё.

— В теории полезно, — сказал он. — Она достаточно быстра. И знает, как не убить новенького от скуки.

Елена чуть улыбнулась.

— Слышали? Меня рекомендуют почти с теплотой.

Алексей спустил плащ, передал его Вере и вышел на площадку.

Плечо тянуло, перевязанная рука ещё не до конца слушалась, под рёбрами жил тупой жар. Не лучший вечер для красивых проверок. Но в его жизни давно не было лучших вечеров, только более или менее дорогие.

Елена остановилась напротив, сняла перчатки и бросила их на край скамьи.

Вблизи она оказалась даже опаснее, чем издали. Не потому, что была красивой. Потому что понимала это и не тратила ни капли силы на то, чтобы выглядеть менее вооружённой, чем есть.

— Алексей Пепельный, — сказала она. — Наконец познакомились без траура и лож.

— Елена Ратская.

— Приятно, что вы отличаете нас в семье. Обычно после первого конфликта у людей всё сливается в одну большую проблему.

— У вас сильный дом. Проблемы в нём часто именные.

Её взгляд чуть дрогнул — то ли от удовольствия, то ли от интереса.

— Хорошо, — сказала она. — Значит, не совсем безнадёжный.

Инструктор вышел между ними.

— Оценочный поединок. Первый уровень. Без тяжёлых контуров, без летального воздействия, без выхода силы за пределы тренировочной сетки. Проверка на скорость, контроль, базовую реакцию и дисциплину. Нарушите — снимаю обоих.

— Очень обидно, — сказала Елена.

— Особенно мне, — ответил инструктор. — Начали.

Она двинулась первой.

Не броском. Не красивым стартом. Она будто просто сменила положение в пространстве — и уже оказалась слева, проверяя дистанцию коротким входом в корпус. Алексей успел сместиться, но только потому, что Клим когда-то годами вбивал ему простое правило: быстрые люди редко бьют первым ударом всерьёз. Они проверяют, как ты врёшь телом.

Он не соврал.

Елена сделала второй заход — ниже, быстрее, с резким поворотом бедра, чтобы загнать его в неудобный угол площадки. Алексей ушёл в сторону, перехватил её предплечье правой рукой, почувствовал под пальцами сухую горячую точность мышц и едва успел отдёрнуться от ответного удара коленом.

Галерея над ними ожила.

Студенты притихли уже не из вежливого любопытства.

Им стало интересно по-настоящему.

Елена улыбнулась краем рта.

— Вы ранены, — сказала она, двигаясь вокруг него почти лениво. — Вам бы сейчас лежать с героическим видом, а не поступать в Академию.

— А вам бы сейчас не разговаривать, если хотите выиграть быстро.

— Я никогда не хочу быстро. Быстро — это для нервных.

Она вошла снова — на этот раз жёстче. Два удара руками, ложный захват, короткий выброс силовой нити по запястью. Алексей сбил траекторию, пропустил боковой толчок плечом и почувствовал, как тренировочная сетка у края площадки чуть дрогнула от близкого касания.

Хороша.

Очень.

И главное — спокойна.

Такие противники опаснее тех, кто любит ярость. Ярость хотя бы шумит заранее. Спокойствие просто приходит и забирает у тебя пространство.

Он отступил на полшага, собирая дыхание.

Пепельный дар шевельнулся под рёбрами сам.

Не как приказ. Как инстинкт.

Елена это заметила мгновенно.

— Вот это уже интереснее, — сказала она тише. — Значит, слухи не врали.

— У вас в доме любят слухи?

— У нас любят полезную информацию.

Она ударила резко, почти без замаха, одновременно в тело и по верхнему контуру. Алексей закрылся слишком жёстко, плечо прострелило болью. Мир на секунду качнулся. Елена увидела это и пошла дожимать.

Вот теперь она хотела быстро.

Он успел уйти только на половину движения.

Её ладонь почти коснулась груди — и пепельный дар рванулся наружу не по воле, а по боли.

Не вихрем.

Не ударом.

Тонкой серой плёнкой, проступившей вдоль его руки и по самому воздуху между ними.

Елена отшатнулась мгновенно, но не успела полностью.

Кончик её рукава потемнел.

Не сгорел. Не вспыхнул.

Просто ткань на миг стала старой, серой и рассыпчатой, будто её прожили годы за долю секунды.

По залу прошёл шум.

Алексей тоже отшатнулся.

Не от неё. От самого себя.

Он не хотел выпускать это здесь.

Тем более так.

Елена посмотрела на повреждённый рукав, затем на него — и в её глазах впервые за весь поединок появилось не просто любопытство.

Настоящий интерес.

Опасный.

Личный.

Инструктор уже шагнул вперёд, но было поздно.

Пепельный след остался в воздухе на краткий миг дольше положенного — и магистр контуров на галерее резко выпрямился.

— Стоп! — рявкнул он.

Тренировочная сетка вокруг площадки вспыхнула защитным светом.

Слишком поздно для того, чтобы никто не увидел.

Потому что увидели все.

Не просто пепел.

Не просто силу.

Запрещённый аспект.

Время, высушенное в прикосновении.

— Всем отойти от сетки, — сказал магистр контуров.

Он не повысил голос. И именно поэтому зал послушался быстрее, чем после любого крика.

Студенты на галереях отхлынули от перил. Инструктор шагнул вперёд, закрывая Елену корпусом скорее по привычке, чем по необходимости. Полковник-куратор уже шёл к площадке, тяжело и быстро, а женщина из правового отдела не спешила вообще — только смотрела на серый след в воздухе так, будто тот был не остатком силы, а готовым протоколом ареста.

Алексей стоял на краю круга, чувствуя, как под рёбрами медленно и болезненно оседает только что вырвавшийся наружу дар.

Плохо.

Не потому, что сила показалась. Потому, что показалась именно так.

Не пепел. Не след. Не удар через уже умершее.

Старение в прикосновении.

Нехорошая вещь даже для чужих глаз. Совсем нехорошая — для имперских.

Елена осторожно опустила взгляд на свой рукав.

Край ткани так и остался тронутым серостью, хотя защитная сетка уже поднялась, и контуры тренировочного блока выровняли воздух. Она провела пальцами по испорченному месту, растёрла сухую крошку между большим и указательным и только потом снова посмотрела на Алексея.

Без улыбки.

Без игры.

С тем вниманием, которое хуже любопытства.

— Как мило, — произнесла она тихо. — Вы умеете оставлять впечатление.

— Это было не нарочно.

— Обычно самые дорогие вещи и выходят не нарочно.

Инструктор развернулся к нему резко.

— Оружие на пол.

— У меня его нет.

— Силу тоже.

Алексей чуть приподнял бровь, но спорить не стал. Поднял обе руки, показывая пустые ладони. Правая ещё слушалась хорошо. Левая, перевязанная, жила отдельно — тупой болью, жаром и тем странным онемением, которое иногда приходит не после яда, а после слишком дорогого усилия.

Полковник остановился у края площадки.

— Господин Пепельный, — сказал он. — Вы сейчас очень внимательно и очень быстро объясните, что именно сделали.

— Плохо контролируемый выброс линии.

— Не годится.

— Для меня тоже.

— Я не спрашивал, нравится ли вам. Я спросил — что это было.

Алексей чувствовал на себе десятки взглядов. С галерей, из дверей, от соседних площадок. Новости в Академии, как и в любом улье, бегают по воздуху быстрее шагов. Через полчаса здесь уже будут знать не только то, что Пепельный явился с советского скандала, но и то, что он оставляет на ткани чужое старение.