Алексей остался один.

Почти.

Потому что одиночество в таких местах всегда неполное. За стенами кто-то ходит. Над дверьми работают контуры. По коридорам идут ночные дежурные. В нижних кабинетах уже, возможно, переписывают первые рапорты о нём. А в каком-нибудь тёплом городском доме кто-то прямо сейчас решает, стоит ли ускорять удар по Пепельному, пока тот ещё не оброс защитой.

Он встал, подошёл к окну.

Во внутреннем дворе лежал снег. Фонари давали ровный свет. В одной из дальних галерей кто-то прошёл, остановился, постоял у стекла и двинулся дальше.

Академия не спала.

Конечно, нет.

Такие механизмы вообще не спят. Они просто переключают режимы.

Алексей положил ладонь на подоконник и медленно выдохнул.

Дар не откликнулся.

Лишь глубоко под рёбрами шевельнулось глухое, тлеющее ощущение — словно там лежал не огонь, а тонкий слой пепла, под которым что-то ещё продолжало жить.

Цена силы.

Вот она и пришла.

Не в виде славы. Не в виде лёгкой победы.

В виде надзора, протоколов, военной истории, чужого интереса и очень неприятного понимания, что с таким даром ты уже не можешь позволить себе ни одной лишней ошибки. Потому что твоя ошибка в глазах Империи — это не ошибка человека.

Это потенциальная катастрофа, получившая фамилию.

Он уже собирался отойти от окна, когда в коридоре раздался едва слышный шорох.

Не шаги.

Что-то мягче. Быстрее.

Потом — тихий скрип, как от двери, которую прикрывают очень аккуратно.

Алексей замер.

Старая школа Клима иногда полезнее академических правил.

Он бесшумно подошёл к двери, не открывая её сразу. Приложил пальцы к холодному металлу ручки. За деревом — тишина. Но не полная. В ней было присутствие. Тонкое, почти неразличимое.

Пепельный дар шевельнулся слабо, как ленивый зверь, которого позвали среди ночи.

Через следы.

Через воздух.

Через то, что уже коснулось дерева.

Алексей прикрыл глаза.

Не полностью. Ровно настолько, чтобы позволить странному чувству пройти чуть дальше обычного.

По коридору совсем недавно кто-то прошёл в мягких подошвах. Задержался у их двери. Потом отошёл. Потом снова вернулся. Коснулся косяка правой рукой — быстрый, нервный жест. И только после этого двинулся дальше, к лестнице.

На дереве остался слабый сухой след.

Не огня.

Чернил.

И дешёвого сургуча.

Студент? Секретарь? Посыльный?

Нет.

Алексей медленно открыл дверь.

Коридор был пуст.

Только у дальнего поворота качался свет ночной лампы, а на полу возле их двери лежал крошечный серый клочок бумаги, почти невидимый на ковровой дорожке.

Он поднял его двумя пальцами.

Отрывок из записки. Совсем маленький. Но с обрезанным краем печатной строки.

…Пепельный. Подтверждено. Особый режим. Комната западного сектора…

Ниже — обрывок подписи.

Всего две буквы.

Ег…

Сердце ударило глухо.

Егор.

Молодой парень из дома. Тот самый, которого Клим привёз утром как первого человека усадьбы. Возить, носить, молчать.

Клочок бумаги был слишком мал, чтобы доказать всё сразу. Но достаточно велик, чтобы понять главное.

Кто-то из своих уже продавал информацию о нём.

И делал это прямо сейчас.

Алексей не разбудил Веру сразу.

Сначала ещё раз перечитал клочок бумаги под лампой, будто две буквы могли за ночь превратиться во что-то менее неприятное. Не превратились.

Ег…

Слишком коротко для доказательства. Слишком много для сна.

Он перевернул обрывок пальцами.

Бумага была дешёвая, сероватая, с мелким волокном, которое часто использовали для служебных записок и кратких квитанций. Не академический гербовый лист, не домашняя бумага усадьбы. На обороте, под неровным надрывом, виднелся слабый оттиск — так, будто сверху долго лежал другой лист, и давление букв продавило нижний.

Алексей поднёс бумагу ближе к свету.

Не сразу. Только с третьего угла. Но буквы всё-таки проступили.

…расчётная палата…

…пакет попечительского обеспечения…

…девятый час…

Он замер.

Вот это уже было интереснее предательства.

Он не постучал в комнату Веры. Просто открыл дверь.

Она спала в одежде, поверх покрывала, с очками на тумбочке и рукой на закрытой папке — так спят люди, которые не доверяют ни ночи, ни месту, ни будущему, но всё равно отказываются ложиться в ботинках, потому что упрямство должно хоть где-то оставаться человеческим.

— Вера.

Она открыла глаза сразу. Без той мутной задержки, которая бывает у нормальных людей.

— Что случилось?

— Вставайте.

— Это плохое «вставайте» или рабочее?

— Лучшего у нас пока не завелось.

Через минуту она уже сидела за столом в его комнате, волосы наскоро собраны, очки на месте, взгляд ясный и злой от недосыпа. Алексей положил перед ней клочок записки.

— Я вижу «Пепельный» и «особый режим», — сказала она тихо. — И подпись.

— Посмотрите оборот.

Она прищурилась, наклонилась ниже и замолчала.

— Расчётная палата, — произнесла она наконец. — Пакет попечительского обеспечения. Девятый час.

— Именно.

— Значит, это не просто слитая информация о вас. Это записка, пришедшая в ответ или вместе с чем-то ещё.

— И кто-то, кто её держал, стоял у нашей двери.

Вера перевела взгляд на него.

— Вы уверены насчёт Егора?

— Нет. Но я уверен, что имя не случайно. И ещё уверен, что тот, кто сливает меня, делает это не из академии. Слишком грязная бумага для их внутренней службы. Это городской канал. Значит, у нас есть утечка из дома или через дом.

— И у нас есть расчётная палата.

Теперь её голос уже звучал по-другому. Не как у человека, которого разбудили посреди ночи. Как у архивиста, почуявшего в пыли скрытую дверь.

Алексей кивнул.

— «Пакет попечительского обеспечения». Что это может быть?

Вера провела пальцем по продавленным буквам.

— Что угодно, где нужен внешний статус доверительного управления и спорный актив в качестве залога, — сказала она. — Городские сделки, кредитные линии, снабжение, контурные подряды, выкуп долей, торговые гарантии… Если Ратские используют формально ещё не оспоренный попечительский статус над вашим имуществом, они могут опираться на него как на дополнительную подложку.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас. Пока вы живы, но ещё не закреплены полностью, у них короткое окно. Самое прибыльное и самое нервное.

Алексей сел напротив.

— Значит, завтра утром у них что-то закрывается.

Вера подняла на него глаза.

— Вы хотите ударить сразу?

— А когда ещё? Когда они поймут, что у меня кроме злости появилась привычка считать?

Она не ответила сразу. Смотрела на него долго, чуть щурясь, как будто примеряла мысль не к его словам, а к их последствиям.

— Тогда бить нужно не по лицу, — сказала она.

— Я и не собирался.

— Нужно, чтобы у них на глазах сорвалась сделка. Публично. Так, чтобы это увидели не враги дома, а партнёры, чиновники и все, кто привык считать Ратских гарантией.

— Сладко звучит.

— Сладкое обычно потом дорого выходит.

— Так я и не за дешевизной сюда поступал.

Вера коротко выдохнула и встала.

— Нам нужны документы из дома.

— И человек, который сможет подтвердить старые расчётные цепочки, если дело дойдёт до живой сверки.

Она кивнула.

— Марфа Егоровна может знать.

— Или Клим.

— Клим знает, кого стрелять. А нам сейчас нужен тот, кто знает, где у Ратских тонкая бухгалтерская шея.

Алексей посмотрел на клочок записки.

— Разбудим дом.

Связной кристалл Академии оказался мерзкой вещью: холодный, официальный, с ограничением по времени и внутренней записью всех исходящих. Разговаривать через него значило признавать, что каждый важный вопрос теперь проходит через чьи-то аккуратные руки в мундире.