Мелочи – но их становилось все больше, и они складывались в зловещую картину.

По-настоящему мы заподозрили беду лишь тогда, когда ногти на руках и ногах начали утолщаться и твердеть. Этвелл обеспокоенно попросил Парлетти, нашего врача, объяснить происходящее.

– Акромегалия, – неуверенно предположил Парлетти. – Увеличение черт лица и суставов. Но почему она поразила всех нас одновременно? Это явное нарушение работы желез внутренней секреции.

– Наша еда, – вмешался Линг. – Мы все едим одно и то же.

– Еда!

Именно в этот момент Суинертона осенило и он взволнованно продолжил:

– Подавление деятельности желез гормоном из мяса этих оленей. Поразительно! В ганимедской плоти содержится гормон, ускоряющий обмен веществ и приспосабливающий организм к холоду. Он пытается адаптировать кожные покровы к окружающей среде. Поразительно!

– Говорите яснее, – потребовал от него Этвелл. – Что с нами происходит?

– Наши волосы утолщаются, чтобы защитить нас от холода, – продолжил Суинертон. – Наши ногти пытаются превратиться… ну, в своего рода копыта!

У нас перехватило дыхание.

– Не паникуйте, – попытался успокоить нас Суинертон. – Действие гормона скоро сойдет на нет. Разумеется, ганимедского мяса мы больше есть не будем, иначе процесс продолжится. Мы просто временно побыли подопытными кроликами для нового, поразительного гормона, о существовании которого я и помыслить не мог!

Однако неделю спустя Суинертон и сам не на шутку разволновался. Мы выбросили оленье мясо, но процесс и не думал останавливаться. Наши губы начали утолщаться, а веки заплыли жировой тканью. Нам приходилось стричь ногти и волосы ежедневно. Волосы на руках и ногах тоже стали расти, превращаясь в лёгкий мех.

– Это не гормон, Суинертон, – сказал однажды фон Целл, опираясь на свои химические знания. – Это фермент. А фермент самовоспроизводится в кровотоке, тогда как гормон постепенно выводился бы из организма!

Суинертон мрачно кивнул в знак согласия. Остальные не поняли, о чем речь, и он объяснил:

– Наши обычные железы выделяют гормоны в кровь. Их приходится постоянно вырабатывать заново, чтобы поддерживать обмен веществ. Но жизнь на Ганимеде основана на принципе ферментов. Фермент производится прямо в кровотоке. Стоит процессу начаться – и он поддерживает сам себя. Это похоже на микробы болезни: сначала они закрепляются в организме, а затем набирают силу. Вся ганимедская жизнь пропитана этой «болезнью» сверхэволюции!

Он продолжил с мрачной торжественностью:

– Назначение этого фермента – приспосабливать обмен веществ к условиям Ганимеда. Не вообще к каким угодно условиям, а именно к ганимедской среде. Поэтому, хотя мы в основном живем практически в земных условиях – в наших отапливаемых помещениях, – фермент все равно продолжает перестраивать нас под Ганимед.

– Единожды проникнув внутрь, он действует, как яд или болезнь, идущая своим ходом – неумолимо, неотвратимо!

Не знаю толком, как продолжать.

Месяц назад нас поразил этот недуг. Сегодня, если бы вы нас увидели, вы, скорее всего, отвернулись бы в ужасе. Волосы на наших головах превратились в жесткую, густую свалявшуюся копну, которая все время лезет в глаза.

Наши глаза – лишь узкие щели между опухших век. Губы утолщились и мешают говорить. Пальцы рук стали такими толстыми, что мы едва можем ими пошевелить. Ногти на ногах превращаются в роговые пластины и разрастаются, покрывая пальцы. Тело заросло нежным пушком, и он постепенно густеет.

Да, это кошмарно. И, полагаю, в это трудно поверить. Но ведь бывали же случаи на Земле, когда люди внезапно набирали вес и меняли облик всего за какой-то месяц. Ткани нашего тела просто перераспределяются.

Всё сводится к метаболизму, запущенному адским ферментом сверхэволюции.

Во что мы превратимся?

Как говорит Суинертон, наши тела волей?неволей приспосабливаются к окружающей среде. Наша кожа утолщается, обрастает мехом, готовясь бросить вызов стихиям. Если это продолжится, мы будем выглядеть ещё более дико, чем любые первобытные люди из прошлого Земли. Карсен больше не фотографирует нас и не смотрится в карманное зеркальце.

Возможно, вы недоумеваете: почему, едва появились первые признаки этого кошмара, мы немедленно не стартовали к Земле? Суинертон и фон Целл в один голос сказали «нет». Мы продолжали бы меняться на протяжении всего трехмесячного космического перелета и к концу пути превратились бы в настоящих чудовищ.

Вместо слова «меняемся» Суинертон использовал слово «мутируем». Он прикусил язык, осознав оговорку, но мы заставили его объяснить.

– Мы именно что мутируем, – сказал он. – Эволюционируем во что-то другое. Все эти существа на Ганимеде понемногу меняются каждый день. Человеческие существа тоже меняются от поколения к поколению, совершенно незаметно. Здесь же, на Ганимеде, эволюция работает непрерывно – каждый час и каждую секунду!

– Может быть, земные врачи смогут нам помочь, – предположил Парлетти. – Возможно, у них есть лекарство от нашей напасти.

– На любой яд, – отрезал Суинертон, – есть противоядие. И это противоядие находится здесь, на Ганимеде, а не на Земле. Это наша единственная надежда.

Короче говоря, мы застряли на Ганимеде!

Если этот эволюционный процесс не остановить, мы в итоге окончательно превратимся в ганимедские формы жизни и никогда больше не сможем вернуться на Землю!

Что ж, такова ситуация на данный момент.

Привет, Вторая Меркурианская Экспедиция! Жаль слышать о ваших неприятностях – металлический град вывел из строя троих человек, сильно их покалечив.

Похоже, в это самое время планеты так и норовят показать свой скверный характер всем земным экспедициям без исключения.

Сто шестьдесят девятый день.

Мы ищем противоядие уже три недели. Суинертон вместе с несколькими помощниками расставляет ловушки и ловит живьем мелких животных самых разных видов. Теперь Суинертон изучает под микроскопом их кровь, пытаясь найти ключ к ферменту и возможному противоядию.

Одно из существ, как ни парадоксально, помогло поднять нам настроение. Это что-то вроде обезьянки, но с рожками и копытцами на задних конечностях, хотя передние лапы у нее совершенно обезьяньи. Шумное, ловкое, сообразительное создание, что беспрестанно прыгает вокруг и забавляет нас. Мы взяли ее к себе в качестве домашнего питомца. Карсен назвала его Чертёнком из-за рожек.

Результатов пока нет, хотя Суинертон, фон Целл и Парлетти часами просиживают над своими культурами и растворами. Остальные из нас, далекие от всех этих лабораторных пробирок, ничем не могут помочь – нам остается лишь беспомощно топтаться рядом и ждать.

И все же, несмотря на наше отчаянное положение, нас воодушевляет понимание того, каким священным местом – или областью пространства – является система Юпитера. Это заставляет забыть о собственных бедах.

Во-первых, Галилей. В 1610 году, впервые направив телескоп на Юпитер и увидев четыре его крупнейших спутника, Галилей неопровержимо доказал справедливость коперниковской теории орбит и тем самым положил начало современной астрономии.

Во-вторых, в 1675 году Рёмер впервые измерил скорость света, на что его натолкнуло наблюдение за затмениями спутников Юпитера: они запаздывали на целую тысячу секунд, если смотреть на них с противоположных сторон земной орбиты. Иными словами, он проводил наблюдения с интервалом в шесть месяцев.

Следовательно, поскольку диаметр земной орбиты составляет приблизительно 186 миллионов миль, свет проходил это расстояние за тысячу секунд. Простым делением была вычислена скорость света – она составила 186 тысяч миль в секунду.

В-третьих, Юпитер – самая большая планета, он крупнее всех остальных планет, вместе взятых.

В-четвертых, у Юпитера больше всего спутников, на несколько больше, чем у его ближайшего конкурента – Сатурна.