Слово прозвучало почти нелепо среди каменных стен, родовых меток и северной ночи. Но именно оно вернуло Марине опору. Работать — это она умела. Не понимать мир, не знать законов драконьего рода, не помнить до конца чужую жизнь, но видеть перед собой ребёнка и делать всё, что можно без паники, — вот это было ей знакомо.

Она прошла к очагу, опустилась в кресло и осторожно раскрыла свёрток ровно настолько, чтобы не выпустить тепло. Младенец тут же недовольно сморщился, дёрнул крошечной ручкой и снова издал слабый звук.

— Как вас зовут? — спросила Марина, не отрывая взгляда от ребёнка.

— Тила, миледи.

— Тила, подойдите ближе. Только спокойно. Резких движений не надо.

Девушка послушно шагнула к очагу. На вид ей было не больше восемнадцати. Рыжеватые волосы выбились из-под мокрого платка, ресницы слиплись от снега и слёз, на щеке темнела сажа, словно она бежала не через парадные коридоры, а какими-то чёрными служебными ходами.

— Где вы его взяли?

Тила посмотрела на свёрток так, будто боялась, что стены услышат ответ.

— В малой башне. Там, где держат родовые колыбели старшей ветви. Его принесли туда после… после смерти леди Сайры.

Марина подняла глаза.

— Кто такая леди Сайра?

— Племянница прежнего князя. Последняя из старшей крови, кроме него. — Тила кивнула на ребёнка и снова всхлипнула, но сдержалась. — Её привезли в крепость три недели назад. Тайно. Говорили, что она вернулась с восточной границы, что ей нельзя показываться двору, пока Совет не решит, как объявить о наследнике. А сегодня ночью она умерла. И тогда увидели метку.

Марина медленно перевела взгляд на плечо младенца.

Чёрная чешуйчатая вязь казалась не просто пятном на коже. При свете очага она словно жила отдельно: то уходила глубже, то проступала резче, собираясь в тончайший рисунок крыла. В этой метке было что-то пугающе красивое. Не грязное, не уродливое, не мёртвое. Просто чужое. Непонятное. А непонятного люди во всех мирах боялись одинаково.

— И решили, что ребёнка надо убрать, — сказала Марина.

Тила зажала рот рукой.

— Я не слышала всего. Клянусь, не слышала. Только господин Вартис сказал, что до рассвета младенца не должно быть в крепости. Что князю сообщат потом. Что родовая сила сама отвергла мальчика, раз метка почернела.

Имя старика из Совета всплыло в памяти Марина почти сразу. Тёмно-бордовый плащ, кольца на сухих пальцах, привычка говорить о живых людях как о неудачных строках в договоре.

— Вартис, — повторила она.

— Старший хранитель Совета, — прошептала Тила. — Он распоряжается родовыми законами, пока князь не созвал полный круг.

— А князь Кайран знает, что ребёнка собирались унести?

— Не знаю, миледи. Я слышала только, что ему не велели мешать до утра. Что после Совета он ушёл в драконье крыло и никого не принимает.

Марина прикусила щёку изнутри, чтобы не сказать лишнего. Значит, в этом доме уже успели устроить не только публичное унижение жены, но и тайное решение по ребёнку, о котором хозяин крепости, возможно, не знал. Или знал не всё. Или предпочёл не знать. В любом случае это было не то болото, в котором можно было действовать наугад.

Младенец снова тихо пискнул.

— Сначала он, — сказала Марина и поднялась. — Тила, в умывальной есть вода?

— Кувшин, миледи. Нэра вечером оставляла.

— Принесите сюда. И чистую ткань. Всё, что найдёте сухого и мягкого. Быстро, но без шума.

Девушка кинулась выполнять приказ, словно только его и ждала. Марина тем временем уложила ребёнка на широкое кресло ближе к очагу, но не слишком близко к пламени, подложив под него сложенное покрывало. Движения сами становились точными и спокойными. Не потому, что ей не было страшно. Страшно было так, что внутри всё звенело. Но страх не имел права управлять руками.

— Ну что, маленький, — тихо произнесла она, наклоняясь к младенцу. — Тебя уже успели записать в угрозы княжеству? Быстро они тут работают.

Ребёнок шевельнул губами, будто хотел возмутиться, но сил на полноценный крик у него не нашлось.

Тила вернулась с кувшином, тазом и стопкой ткани. Марина проверила ткань пальцами, отложила грубую в сторону, выбрала самую мягкую и начала осторожно приводить младенца в порядок. Никаких резких действий, ничего лишнего. Только тепло, чистота, сухая ткань, внимательность и спокойный голос.

— Он мальчик? — спросила она.

— Да, миледи.

— Сколько ему?

Тила растерялась.

— Несколько часов, наверное. Я точно не знаю. Его принесли в колыбельную уже завёрнутым. Сайру никто из нас не видел после заката.

Марина почувствовала, как холод пробежал вдоль позвоночника. Несколько часов. Ребёнку было всего несколько часов, а вокруг него уже строили заговоры, спорили о родовой силе и решали, имеет ли он право дожить до утра.

— Значит, слушайте меня внимательно, — сказала она. — Здесь должно быть тихо. В комнате должно быть тепло, но не душно. Дверь никому не открывать без моего слова. Если кто-то постучит, сначала спрашиваете имя. Если начнут ломиться — кричите так, чтобы услышали стражники. Даже если стражники будут не на нашей стороне, шум сейчас лучше тишины.

Тила кивала, часто и испуганно.

— Миледи, а если придёт господин Вартис?

— Особенно если придёт он.

Марина завернула ребёнка в сухую ткань и снова взяла на руки. Маленькое тело стало чуть спокойнее. Младенец повернул голову к её ладони, недовольно сморщил лоб и вдруг ухватил её палец. Слабенько, почти невесомо, но Марина застыла.

В груди что-то болезненно сжалось.

Она много раз видела новорождённых. Разных. Желанных, неожиданных, долгожданных, испуганно встреченных, окружённых шумной роднёй или только одной бледной матерью, которая никак не могла поверить, что всё уже позади. Но этот ребёнок был первым, кого принесли ей не для радости и не для помощи, а как тайну, от которой кто-то хотел избавиться.

— Имя нужно не им, — сказала Марина тихо. — Имя нужно ему. Чтобы он не был просто «проклятым», «чёрным», «опасным» и как там ещё они его называют.

Тила побледнела.

— Но имя должен дать род.

— Род сначала должен доказать, что достоин называть ребёнка.

Она не знала, можно ли здесь произносить такие слова. Не знала, сколько стен в этом флигеле слушают за тех, кто привык властвовать. Но сейчас злость была полезнее страха.

Вдруг младенец разжал пальцы и вскинул руку. Чёрная метка на плече на миг вспыхнула не светом, нет, скорее глубиной. Словно в самой тьме мелькнула тонкая золотая искра и сразу погасла.

Тила тихо вскрикнула.

Марина тоже увидела.

— Это было… — начала девушка.

— Я видела.

— Значит, он правда опасен?

Марина посмотрела на неё резко.

— Нет. Это значит только то, что мы ничего не понимаем. А когда взрослые ничего не понимают, они слишком часто называют опасным того, кто не может ответить.

Тила опустила глаза.

За дверью послышались шаги.

Обе женщины замерли.

Шаги были неторопливые, тяжёлые, не похожие на бег испуганной служанки. Кто-то шёл по служебному коридору уверенно, зная, куда направляется. Потом остановился у двери. Раздался стук — два удара, пауза, ещё один.

Тила стала белее стены.

— Это не Нэра, — прошептала она.

Марина переложила ребёнка так, чтобы полностью прикрыть метку тканью.

— Кто там? — спросила она громко.

Молчание продлилось несколько секунд.

— Откройте, леди Элиара.

Голос был мужской, властный, незнакомый, но не Кайранов. В нём слышалось не требование хозяина, а раздражение человека, уверенного, что дверь перед ним вообще не должна быть закрыта.

Тила беззвучно выдохнула:

— Вартис.

Марина медленно поднялась. Младенца она держала крепко, но бережно, чувствуя, как внутри снова встаёт та холодная собранность, которая помогла ей не развалиться в зале Совета.

— Ночь, господин Вартис, — ответила она. — Я уже удалилась.

— У вас находится то, что должно быть передано Совету.